morfing (morfing) wrote,
morfing
morfing

Category:

1 доллар

Если упереться в иллюминатор лбом и смотреть на все это долго-долго, если пытаться считать поля и озера и реки, а потом вяло размышлять –почему вода в реках разная – то темная, а то желтая, в одних и тех же реках, и отчего это вода не перемешивается, а потом пытаться рассматривать какое-нибудь движение, например увидеть на дороге машину и следить за ней опять долго-долго и думать о том, что вот едет там сейчас какой-нибудь Ляо со своей Цджан, ругаются, по-китайски, ругаются, и не знают, что за ними смотрят с места 27А всего в 10 километрах свыше, если потом опять долго думать о том, зачем все-таки леса они в Китае все повырубали и о том, что жалко же животных, если подождать, пока лбу станет больно, а левая нога перестанет чувствоваться, если..., а потом посмотреть на часы то увидишь, прошло всего десять минут. А лететь десять часов. Десять часов минус десять минут... Никакая мысль после не может показаться совсем глупой. И никакая пошлость, типа фразы про тонкость и бесконечность любой дороги относительно любого поля не кажется совсем уж пошлой, потом что лететь- долго и надо о чем-то думать. У Любы были: синее платье выше колен, белые кудрявые волосы, глупые-преглупые глаза, тщательно сделанный макияж, маленький рост, имя без фамилии, декольте и туфли на каблуках. Она работала в каком подразделении штаба армии как вольнонаемная. Ее все хотели, но все боялись. И солдаты и офицеры и вольнонаемные. Она была любовницей начальника штаба. Огромного роста генерала, бывшего десантника. Лысого, подтянутого, с чудовищным голосом и жестким взглядом. Генерал был вдов, орденоносен, здоров как бык и туп. Все знали, что он тупой. Но должны же быть в армии генералы, которые выглядят как генералы, а не как наш командарм. Черт - те что. Никакой молодцеватости, нахрен. Командарм был мелок, мелочен и женат на гинекологе- милой женщине, любившей всех подряд женить. А я сидел за компьютером в приемной командарма. Иногда бацал в принца, иногда делал базы данных по личному составу, иногда набирал или корректировал хранящуюся у меня на отдельной дискете длинную очередь желающих получить, согласно заслугам, выслуге лет и точке зрения командарма, квартиру – в общем, шланговал. Последний год службы меня, как знающего компьютеры победителя соревнований по рукопашному бою, сдернули с войск и посадили к генералу, начальником группы сопровождения - это чтобы генералу никто из демократов морду не набил на выезде и дабы каждый, проходя в приемную, видел, что не лыком шита армия, что в армии компьютеры есть. И при них – молодцеватые старшины в выглаженных рубашках. Люба заходила ко мне в приемную, когда не было генерала. Для того чтобы открыть дверцу шкафа и посмотреться на себя в зеркало. Я ее так боялся, что даже не хотел. Не ее в смысле, а начштаба. -Привет – она наверняка не знала как меня зовут. -Привет – я рассматривал ее, пока она рассматривала себя в зеркало. Она подкрашивала губы, одергивала платье, что-то поправляла в макияже. И уходила на обед. Если в приемной кто-то был, она клала мне на стол сводку и уходила, не открыв шкаф. Не. Она мне не нравилась. Очень глупая и бесцеремонная. Похожая на птичку. Во всем ее виде была какая-то конфетность. Как в куклах. Однажды она подняла высоко юбку и спросила, не видно ли затяжки. Я и не знал что такое затяжки. -Чего не видно? -Ну, затяжки. Она повернулась ко мне спиной и подняла юбку. Посмотрев на ее бедро, открытое до попы, что такое затяжка я понял – там это было. Но под опущенной юбкой затяжки видно не было. О чем я сказал. Люба пощелкала огорченно языком, сгримасничала, поправила помаду и ушла. Я полтора года не дотрагивался до женщины. Не в смысле секса, а в смысле не дотрагивался вообще. Физически. Ну и до того тоже не особо часто это со мной приключалось. В смысле секса - не приключалось вообще. В смысле так, дотронуться, невзначай – было. Четыре или пять раз. Два раз даже целовался. Первый раз целовался одноклассницей и думал- и что тут такого? Просто странные ощущения, а второй раз - с другой одноклассницей - думал, что сдохну, что сердце лопнет. Вот и все, собственно. А тут – какие-то затяжки. Бес их знает, что это такое. Охххххх. В горле ком, в глазах стук, а в висках жар. Она мне понравилась. Я ни о чем больше думать не мог. А об этом не мог говорить. Хлопцам не скажешь – ну их к лешему, они и так на меня косяка давят, прибегая из очередной тайги, все какой-то глине, пожранные комарами. Я перестал ходить ночевать в казарму. Спал в комнате отдыха – сразу за генеральским кабинетом. Жил как сыч – спускаясь к людям только на обеды. Перестал ходить даже на разводы. Когда открывалась дверь и она заходила – в воздух набивалось тишины и напряжения. Люба стала подходить к моему столу, ставила ладошку на спинку стула, перегибалась через меня, и просила чтоб ей что-то показали на экране. Чего я, например, тут целыми днями делаю. Я ничего не показывал, конечно, потому что покажешь вот такой какой-нибудь секретный документ, типа очереди на квартиру, а потом с меня голову снимут за измену родине. Игрушки не показывал тоже. Тоже опасно. Показал, как удобно набирать текст. Скучно - сказала Люба. Все время документы печатать и базы данных заполнять. Я соврал, что мне не скучно, что я и просто иногда что-то пишу. Ну письма, или для себя. В смысле для себя? – переспросила она. Ну – раз уж начал врать надо было врать дальше – ну, говорю, рассказы всякие. Маленькие. Про офицеров наших, например, или про солдат. Она заинтересовалась и стала упрашивать, чтобы я ей их показал. Эти рассказы. Упрашивала она так: –Ну покажииииии, ну пожаааааалуста, ну знаешь как мне интересно… Ну Сашулечкаааа, ну мальчик, ну давай ты мне покажешь, а я никому-никому не расскажу и тоже тебе покажу. Что хочешь… Вечером я пришел в казарму, вытащил в зал на занятия двух сержантов –инструкторов по рукопашному бою, и дрался до тех пор пока блевать не потянуло от усталости. Меня всегда, если перетренироваться – тошнит. Тошнило. В туалете. Потом на меня орал ротный, что я в расположение не появляюсь, что шлангую, что если я близко к генералу, то это еще ничего не значит, что я не сдаю оружие в оружейку, а все время таскаю его с собой, он все орал и орал. Мне было плевать. Он для себя орал, чтобы рота видела, какой он – ему нипочем и генерал, если речь идет о нарушении устава. На ротного мне было плевать. Он был хороший мужик и мне нравился. И никогда такие старше майоров не поднимаются. У него было две дочери и я подвинул его очередь на квартиру на 30 человек вперед и надеялся, что никто этого не заметит. Там так часто что-то двигали. И Командарм и замполит и жена начальника особого отдела – любовница командарма, и сама жена командарма, что я почти был уверен, что никто ничего не заметит. Вечером старослужащие пьянствовали в ленинской комнате, я хавал вместе со всеми и слушал. И смотрел на них. Ночью написал рассказ. Мордвин, по кличке Робяты, был отличным рассказчиком. Он говорил вкусно, мне нравилось. Всем нравилось и все смеялись. Никто так не умел рассказать про какое-то событие. Я записал, как запомнил, что-то с его слов. И днем, как и обещал вчера, показал Любе. Он читала, трогая красным ногтем нижнюю губу. А я смотрел и думал. откуда она знает мое имя. Когда дочитала –спросил. Она засмеялась и сказала. что как же не знать ей имени такого хорошенького мальчика. И потрепала меня по щеке. Я был солдат для всех, даже для родителей, а для этой самки был мальчиком. Меня и покоробило и смыло, как потоком от этого касания к щеке. От ее запаха. От декольте. От ее груди. От глаз и от того, как она на меня посмотрела. Я стал писать рассказы, просто вспоминая всякие смешные случаи, которых было много в армии. Я записывал как смешно говорил начальник столовой в учебке, как картавил командир ..* дивизии, как однажды ночью я нашел начальника особого отдела за странным занятием –он разбивал свою машину о фонарный столб, чтобы наврать своей жене -любовнице командарма, о том, что попал в аварию, а не гулял, как Робяты первый раз прыгал с парашютом и повис на елке, - много всего, как рядовой Кот пытался скроить хавчик, - все подряд, что можно было дать прочесть. Хотя говорил, что пишу просто для себя- в дембельский альбом. А она все приходила. Сыпала с ресниц туш мне на стол, вертелась перед зеркалом и читать ей было не интересно и скучно уже со второго раза. Такие губки у тебя. – Она меня рассматривала. Какие губки?- ох, видели бы меня ребята в этот момент. Я люблю такие губки. Мне нравятся. Такие пухленькие. Прелесть. Она меня поцеловала. В шутку. Но в губы. Точнее в губу. И ушла. На следующий день она была злая. Козел. – говорила она про начальника штаба. Козел ревнивый. Вчера приперся, говорит – чувствую, кто-то у тебя тут был. А я трахалась всю ночь. Ну, все такое разбросанное. Мужчина от меня только ушел за полчаса. И следов нет. И.. ну в общем козел ревнивый. Сразу с аэродрома примчался. И что? – я делал вид что все конечно, понимаю, что это для меня такая будничная вещь – подобные рассказы и подобные истории. -А, ничего, отсосала ему –успокоился. У меня перехватило дыхание, но я спросил , не понимая даже чего и спрашиваю – и прям сразу успокоился? Она мне подмигнула. - Ну, надо уметь правильно сосать. -Это как?- я продолжал, как мог этот странный диалог, пытаясь не дрожать всем телом. -Ну, не просто- она поднесла руки ко рту, делая вид что держит руками что-то, и несколько раз, приоткрыв рот засунула в рот то самое невидимое, что будто держала, добавив при этом –как всякие дуры, а …она махнула рукой, не стала продолжать. –Козел. –Нахмурилась и так, хмуря бровки и ушла. Я записал трясущимися руками маленький рассказ о том, как Чудо со своим отделением, застрелили кабанчика и как тащили, надрываясь его в часть. И как их застукал зампотыл, и как зампотыл этого кабана изъял. И как смешно расстраивался из-за того теперь уже погибший Пономарь. – Ефрейтор Сергей Пономаренко, почему-то виня во всем коммунистов. Он напился с горя одеколона «Цитрон» вместе с рядовым Новгородцем. Вечером я ушел в самовол и пошел к ее дому. На ее этаже горел свет. Я зашел в подъезд и поднялся на ее этаж. Встал под дверь. Слышно было плохо. Но - слышно… Слышно, как она кричит. Потом перестала. За дверью стал слышаться бас начштаба. Я шел по городу, в общем-то не скрываясь. Город был не слишком большой, а у меня было удостоверение, о том что мол старшина такой-то имеет право находится в пределах города Н* в любое время суток. Если какой-нибудь ретивый офицер, начальник патруля и раскрывал рот, от такой наглости - идет по ночному городу, не торопясь так, вразвалочку целый старшина и не собирается никуда вроде как бежать, то я спокойно предьявил бы красное, до сих пор хранящееся у меня удостоверение, подписанное генерал-майором Горланковым. Тупицей двухметрового роста и чемпионом вооруженных сил по самбо. Он и был у нас начальником штаба. Личность крайне вредная, хотя и героическая. Постоянно спасал то тонущих, то горящих. Его боялись все, кто носил форму. Был он беспощаден к внешнему виду военных и чуть что – отправлял провинившихся в тьмутаракань, посередь живописных болот, на которые север богат. Его низкий голос из-за двери было слышно очень хорошо. Я постоял и ушел. Мне нравилось, что никого на улицах нет и что идти долго. Сзади ехала машина. Заскрипела тормозами. Жигуль. -Солдат! – рявкнуло по улице. Я обернулся. -А, старшина! – Начштаба обрадовался и голос его смягчился. Он всегда теплел, когда видел меня. Так было всегда с тех пор, что я выиграл соревнования и в финале положил сержанта из ВВ. Он посадил меня в свой жигуль, даже не поинтересовавшись, откуда я прусь, и всю дорогу жаловался на то, что стареет –нет, чувствует себя неплохо, но вот зрение стало садится. Едет и не видит толком что на дороге. Откуда я иду он не интересовался, сказав только, что бабы – они и есть бабы, и что надо этим пользоваться пока молодой. И что очки он стесняется одевать тоже из-за этого. А я еще еду и думаю- черт, а ведь тоже как-то плохо вижу дорогу. Но я уже знал, что зрение у меня портится - просто скрывал, чтоб в стройбат не услали. Поэтому молчал и только кивал. –Да, бабы, они бабы и есть. Я тоже так думаю, мол. Он довез меня до части, где заодно трахнул дежурного майора за то что тот спал и, так и забыв включить фары, поехал домой по пустым темным улицам на машине даже без габаритов. Через месяц после демобилизации я устоился на работу в одно из первых совместных предприятий. В бывшую гостиницу МГК КПСС, которую назвали «Марко Поло». Это на Спиридоньевке. Зарплата была 40 долларов. Это осенью 1991 года было больше, чем получал мой отец - офицер и мама - главбух в одном из подразделений Совмина СССР.. А двухкомнатная квартира в Бусиново обошлась мне и двухмесячному щенку ротвейлера в 45 долларов. Полковники Генерального Штаба стояли в ливреях в совместном предприятии болменами - открывали двирь и таскали чемоданы иностранным гостям. А меня - старшину запаса - взяли, благодаря знанию хоть какого-то языка и компьютеров сразу найт-аудитором и найт-менеджером. Работа хорошая - 5 ночей в неделю. Кто-то из иностранцев дал мне чаевых при первом же чекауте. И я взял. 1 доллар. Я и так его рассматривал, и эдак. Никогда не видел до того. Чужая деньга. Интересная. А в первые же выходные поехал обратно в тот город, где служил. Пришел к ней домой и подарил доллар. Помню, она спросила, что на него можно купить? И я, не знаю почему, соврал. Понятия не имел, что можно было купить за доллар. Но сказал, что наверное можно помаду. Так что первый секс в моей жизни был за деньги. За 1 доллар. И еще помню, что на мне были армейские трусы. Синие такие. Она сидит на кресле, стягивает их с меня, стоящего перед ней, берет рукой за член, почему-то блин улыбается и спрашивает, посмотрев в глаза - а тебе уже кто-нибудь минет делал? А я ни слова сказать не могу - в горле спазм, как перед дракой. Норадреналины, блядь, блокировали нахрен все ненужные сосуды и разогнали сердце в боевой режим. Я должен бить сейчас - чтобы со всей дурью, чтобы разорвать кому-нибудь морду, руку сломать - так, чтобы кости вылезли и торчали, чтобы прыгнуть с шести метров -ну что-нибудь! Что-нибудь! А я стою без движения и ничего не чувствую. Одеревенел. Ни боли, ни наслаждения. Вижу, что она наклоняется и ... И ничего не чувствую. И ничего не помню. И ничего не понимаю. Почему вода в реках не перемешивается десятки километров? И желтая и темная текут рядом. И куда едет эта еле видная машинка? И знают ли они про то, что за ними смотрят? Прошло еще десять минут. Лететь осталось девять сорок...
Tags: Свинья-копилка, рассказ
Subscribe

  • 88 млрд $ потратили США на армию Афганистана

    Не печенек! Долларов! Братья- небратья, чо сидим, как лохи? Вытираны- цэ позор! Все, как один, резво встали. Хватит молиться Путину и Северному…

  • Как красив был человек...

    Сижу на берегу и смотрю на холмы, смотрю на реку, на закат, на облака, на то как играет рыба в воде. Иногда заглядываю в телефон чтобы почитать…

  • 189 рублей

    Макар пропал. Ну его нигде не было. Хотя договаривались, что уходя со двора он говорит куда идет. На раскопки ли, за коровами ли, или просто…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments