morfing (morfing) wrote,
morfing
morfing

Categories:

к пятнице

Где ирония и где фортуна!
Обьясните мне, братья и сестры во Христе, где ирония, а где фортуна? Жил я довольно скучно. Была у меня не важно какая работа, не важно где. Не потому не говорю вам, дорогие мои, что стесняюсь страниц судьбы собственной, а потому, что взаправду не важно это. Наберитесь малой толики терпения, и согласитесь со мной, но позже. Ибо не будет в рассказе моем никакого малюсенького смысла даже, если согласитесь со мной сейчас. Ибо означать ваше немедленное согласие будет лишь одно для меня. Вы знаете что важно, а что нет, не подвергнувшись откровению отца нашего Будды, так, как подвернулся, то есть подвергнулся этому откровению я. И это будет значить, что не найдется в вашем сердце места для моей истории. И будет это великой для меня печалью, ибо же единственный смысл ее, я вижу только в рассказе ее вам.
Да, вы уже заметили, я надеюсь, что в речи моей нет четкости, также, как и во рту некоторых зубов. Не спешите с выводами! Пуще прежнего заклинаю вас именем пророка - не торопитесь. Факты эти суть Альфа и Омега моего нынешнего к вниманию вашему дерзновенного обращения.
Пятница была. Был вечер. Многих, и я не исключение, тревожит порой томление в груди. Нет ему названия. Не дам я имени ему, не имею на то власти. Но, уверен, приходит оно и к вам, успешным и не успешным. Ибо в этом мы равны.
Спрятаться от него нельзя, настигнет где захочет. И был у меня нехитрый способ, согласно возможностям моим небогатым, не то, чтоб бороться с ним –нет, а так играть в прятки. Брал я в пятницу бутылочку пива...Да-да, не томик ветхий, не слово божье, для коих были у меня дни другие, а бутылочку пива. и шел себе на скамейку тенистую. Старее чем сейчас, был я тогда. Имел смерд пристастия наивные. На привычки осмеливался. Потягивал я по пятницам пиво и смотрел по сторонам. Оно ко мне –томление – а я от него. И скоро нет меня. Да. Много видел чего, но больше не понимал.
И ведь ни чем абсолютно эта Пятница из других пятниц не выделялась. Знамениев никаких, точно помню - не было. Я, грешным делом, после тех событий сомниваться стал во многом, и, не стану кривить, у раввина местного даже интересовался - не приходиться на то число, какой-нибудь праздник? - Нет. Ничего такого. Котятами разве что, благополучно разрешился кот его сестры от неизвестной болезни. Но это ж не знамение и не праздник. Это элементарная половая неопытность. Старая в общем-то история,- думали кот, оказалось -кошка. В этом и избранный народ ошибиться может. Обычное дело. Разве ж в этом есть какой конфликт ментального с материальным? Никакого. Вот в том, что сестра у раввина православная - конфликт есть. Историко-этнографический. Не более того! И я бы, кстати, не стал на вашем месте искать какие-то параллели между конфессиональной принадлежностью, национальностью, и неспособностью увидеть первичные половые признаки. Если бы у вас, не дай вам ваш бог, как у сестры раввина, тоже сын был хорезматом... если б видела ваша страждущая православная душа, что плоть от плоти вашей творит, обращаясь и имени божьему, я вам так скажу - не до котов вам бы было.
Сиротой ведь сынок ходит по этому миру при живой-то матери и отце-интеллектуале. Муж то у сестры раввина - эрудит, умница. Буддист одним словом. Поездил по свету, повидал всего, домой вернулся - жена православная, сын хорезмат. Такие дела.
И вот странное дело. Ничего бы этого я не знал, коли б не какой-то милиционер. Кто бы мог подумать. А еще говорят про них всякое. Он ведь подошел ко мне, и со всего размаха мне по лицу сапогом. Прямо вот размахнулся и зубы-то мои с тех пор гуляют. Вот порой думаю я: с чего он это? Может его обидел кто? Может он однолюб, например, а девушка его, с которой он со школы дружил, вышла замуж за иностранца из северной Африки и уехала? Ну ведь бывают такие случаи. Воистину неисповедимы пути твои.
Ну до сих пор, я так ничего и не надумал про это. Хорошо помню, что был он не один, и были они не то чтоб пьяные, а просто немного приняли. Он меня еще побил сапогами, а потом его остальные оттащили.
Там был один, который собственно и оттащил, он сразу видно с добрым сердцем человек. Подошел ко мне, так с настоящим участием, и с каким-то извинением даже в голосе спросил, ничего, мол я?
Поймите правильно - не сильно умный я человек. Меня, конечно, случаи бывали, били. Но тут я почему-то первый раз в жизни набрался смелости сказать ... одну глупость. Не говорите ее никогда, я вас заклинаю. Заклинаю вас в здравом уме, и в твердой памяти, я сказал ... мне тяжело это повторить, поймите правильно. Никогда не богохульствуйте. Никогда. Я сказал : “ Я ПОДАМ НА ВАС В СУД.”
Где ирония, а где фортуна, братья мои и сестры? Мне дали восемь лет. Никаких шуток господа. Клянусь всем, что есть у меня в душе, клянусь верой и отсутсвием таковой. Здоровьем и оставшимися годами жизни. Всем. Восемь лет без всяких шуток, братья и сестры. Да, я не выгляжу старым, поелику не огромен мой возраст. Мне нет еще и тридцати. Помолчим...
Возрадуемся же ныне, воспоем хвалу и преломим хлеб. Где ирония, а где фортуна? Следующим утром, без зубов, но свежевыбритый, шел я на свою неинтересную работу, а меня уже ждали. Кто-то видел меня в этом Вавилоне, и кто-то знал, где меня искать. Десять миллионов живет вокруг меня в радиусе пятидесяти километров. Где ирония ? Меня узнали. Что с того, что я шел на работу в субботу? Хотя... Приличные люди по субботам не работают. Где фортуна? Вопию я в пустыне своей : “Где фортуна? Где ирония?” Небеса Внутреннего космоса удостоили меня ответом : “ В ...”, впрочем, не стану искушать вас. Ищите сами. Ибо сказано: “Ищите и обрящите.” Ищите и сподобитесь. Только не пройдите мимо. Умоляю вас.
Странно все в нашей жизни. Что движется куда? Хороший человек взял меня под локоть, поздоровался, попросил проехать. Что-то неважное, не нужное для меня всплывает из ямы памяти. Следствие, почти слепые понятые. Они видели, мою окровавленную одежду. Мистика. Смешные, недалекие люди, измученные астигматизмом. Они видели, следователи - нет. Подверженные многим страстям мои бывшие сослуживцы думали, что я уходил с работы в ту пятницу в зубах, а на самом деле, я их оставил где-то там, может даже быть, что и в курилке. Без них я уходил, без них. Да и вообще, были ли зубы? Схоластика, друзья мои, схоластика.
Мой несовершенный образ заставил сойтись в битве у горы Магеддон, право же не знаю кого. Судья, наверно думал, что будет жить вечно, или был атеистом. Да и вообще, сколькие души загубил я своей той фразой про суд? Где ирония а где фортуна?
Смотрите на меня - я исчадие. Я напал на милиционера при исполнении. Правда.
Врач в поликлинике нашел у него царапину на лбу и на спине. Хотя, странное дело, следов ударов, не нашел. Слабый человек. Ему наверное был неприятен чем-то испуганный, поддатый милиционер поздно ночью. Он не отнесся к нему со всем вниманием. А ведь клялся в помощи людям наверняка.Пожалеем о нем, друзья мои ибо слаб он в недоверии своем к чужим словам. Вот судья- судья силен. Воспоем хвалу ему . Он достоин ее в своей смелости. Только такие, по всей видимости бессмертные люди, достойны. Они могут судить. Они способны.
И не про то я заговорил, что со мной было, а про то, что со мной стало. Я не трогал никого. Никому не был интересен, не совершал никаких геройств и подвигов веры, но мне было дано откровение, я стал искушением многих людей, и обрел право говорить. ибо не скучно живу я. Ибо знаю, что все окружает нас везде, и все внутри нас. Молитесь своему богу и ничего не говорите милиционеру. Не пугайте его. А все остальное даст вам ваш бог и вера. Пусть даже вы верите в торсионные поля. Где ирония? Где фортуна?

Итак, провидению угодно было. Что я? – ерунда, пыль, на сапогах истории. Чему я? Почему я? – разным людям приходит в голову подобная чушь. Может не всем, но не мне, рабу божьему одному, подобное наказанье.
Вернулся я домой, отсидев приличную толику. Зашел в квартиру, взглянул на пыль. – Часто, часто виделась мне эта картина, написанная в туманном свете. Открываю дверь – а там пыль. На полу, на немногих книгах, на старом, с детских лет моей бабушки оставшемся пианино. Положил на пол сумку. И все…
Дальше никаких идей в бедной моей голове не возникло. И лег я, друзья мои на пол. Прям где стоял, там и лег. Взглянул на потолок, как на безграничное небо и так мне стало хорошо, что даже ни одна комариным гудением мысль не лезет в пустое пространство расстилающейся передо мной перспективы.
И все же, и все же. Всю жизнь не пролежишь, как бы хорошо тебе не было. И пошел я в ванную, как евреи в земли иудейские.
Довольно большой обмылок, лежавший над раковиной еще мылился. Маленькие радости удивления, это все, что по большому счету нужно нам в наших днях. Много лет назад, оставив его на этом самом месте думал ли я о нем? Заметил ли я его? –Нисколько. А вот подиж ты. Чуть не слезы наворачивались на глаза. А может и наворачивались без всякого чуть, смешиваясь с мыльной водой.
Потярял я счет времени и всякое ощущение его. Вода, сильной струей бьющая в эмаль чугунного моего ложа была свидетельством безграничного океана, в величии своем покрывающего почти всю отвратительность нашего смешного в самомнении пристанище. Нашего единственного в своей крошечности пристанища. Воистину неизмеримо ценного для нас сосуда многих быстро проходящих жизней.
Велик соблазн взять ее в союзники и довольстоваться ею, велик. Но даже вода, великая и непостижимая, согласно первым и последующим фотографиям со спутников, не покрывает все.
Зеркало, загадка мира, зеркало, висевшее в ванной, даже запотев ничуть не постарело, подумалось мне тогда. И тут же нахлынуло на меня всей тяжестью сознание, непроходимо заботившееся о нагрузке всей биохимии миллионов клеток мозга. И пошел, дымясь, процесс. И дым его заслонил надолго и журчание воды и зрительные образы и ощущения кожи…

Как жить? Главным вопросом встало. И сразу – как жил? - обвинителем. И тут же разбилось на калейдоскоп, в котором было: «Что счастье? И что жизнь? И зачем она мне мытарю? И всякому другому такому же как я и вовсе на меня не похожему?»
Бывало у вас?- Ответьте просто, не делая заумное лицо… То то же!
И разбилось мое сознание на части. И стали жить они отдельно друг от друга. И превратились в разные системы, в борьбе за овладение мной одним живущие в единственно мне.
-Вставить зубы, найти работу, позвонить всем, позвонить всем! Всем, кому надо позвонить – думала одна часть.
-Кому? Зачем? – отвечала ей вторая.
-Жениться, народить детей – рвалась первая.
-Дети, должны рождаться в любви, а не по расчету, пусть даже такому невинному – разумно возражалось на то.
-Старость, старость когда-либо придет безысходно – нечестно аргументировало псевдорациональное.
-Страх –это всего лишь животный страх – возмущалось где-то, переходя в наступление. -И нет этому страху ни одного оправдания. Ибо все равно лишь тебе будет больно. И миллиарды уже жили и умирали тихо, а единицы, делавшие это громко ничего не изменили в своей судьбе.
Равно и тех и других забирал с горячей земли Азраил, а кого не он – хватала с холодного северного камня валькирия, или сажал в лодку молчаливый старик! Да мало ли их, ждущих нас аки голодные желудки маминых шанишков..
-Но ведь можно как –то вырваться из этого всего!
-Стать бодхисатвой! – кривлялось второе ответом и хохотало…
Сансара! Сансара! – накатывалось колесом и давило, давило, давило, трещало костями.
Устал я всех битв. И сон, друзья мои, сон, коим владеет каждый как пустяшным довеском, не замечая, доказал свою цену. Воспоем же ему! Воспоем же ему, тихому труженнику. Восхвалим же его надежное прибежище и пожелаем никогда не понять его природы и цели его путей, поелику не пожелаем зла себе!

Теплым встретил меня сон. Завлек, слоями погружая, в забытье. Глубже и глубже тащил он меня, не давая задержаться нигде, поскольку не существовало ничего там и не существует ничего. Как нет углов в пламени костра, как нет прямых линий в рисунке волны, сжирающей раз за разом берег, так и во сне нет никакого порядка. Немцы, восклицающие раз за разом : «Орднунг, Орднунг!» - смеюсь я над вами!
Структуру, схему ищите вы в человеке. И умираете,умираете, так и не найдя. Оставляя после себя толпы учеников с воспаленными глазами и груды распластованных мозгов пациентов. Злые сны снятся вам – вот оно что. Вот и беситесь Вы на ортопедических матрацах, ворочаясь с боку на бок.
Не то я, за спасением ныряющий. С разбегу втыкающий в волны тело по самые пятки и бесстрашно дальше.
Вот и оно, давящее спокойствие. Взгляд со стороны. Где-то там, остается кривляниями тело, гримасами живущее. А ты, ты здесь – сам в себе и сам с собой, наблюдатель. Все вокруг, а ты глаза и оценка. К тебе все стремится и от тебя уходит получив меру и место. Прочь, рванина жгущих мыслей! Подвинься время! Я плыву сквозь тебя…

Откуда этот страх? Как попал я в него? Что там? Близко, сразу за этой темнотой. А… Опять. Это всего лишь сон. Я помню его. Ха-ха. Я помню тебя, ПРИСУТСВИЕ! Ну привет. Цепляйся, цепляйся за мое сердце. Волной дрожи пробежишь вдоль спины, застрянешь на левой лопатке, заставишь сжаться до судорог мышцы плеча. Оставишь на лбу холодные капли пота пересушенный рот и слипающиеся губы. Что скажешь, присутсвие?
Все тоже. Как всегда. Молчишь. Я знаю о чем твое молчание.
Да, я боюсь тебя. Мы так давно друг друга знаем, к чему обман? Мне хочется сжаться, чтоб пронеслось ты мимо, по своим делам. Спрятаться где-то внутри. Где – то, в незнакомом месте, которое наверняка есть в этой вселенной. Мне не найти его, но я знаю, что оно есть. Как есть ты, так есть оно.
Да, я боюсь тебя. Я не знаю тебя разумом и не способен понять интуицией, не знаю твоих форм и никогда не видел твое движение. Мне даже не понятно, каким органом чувств знаю о тебе. Но то что я чувствую, заставляет меня боятся.
Я боюсь тебя. Ты шевелишься где-то там. Древнее в тебе. Настолько древнее, что может только время тебя старше. А может и нет, кто знает? Знаешь, на что похоже ты в нашем мире? Нужно нырнуть в мутную воду и попытаться найти дно, не зная глубины. Не будет видно ничего, кроме пролетающей мимо мути, пустота будет в руках, но там, за этой мутью и темнотой, будет дно. Неизвестно какое оно. Но ты знаешь что оно есть. Коряги ли там будут, не пускающие тебе наверх? Обрывки рыболовной сети, опутающие тебя, ржавый металл, разрезающий твое тело своим краем? Знаешь что, присутствие? -Там чаще всего ничего нет. Стоит только донырнуть до дна.
Я боюсь тебя, присутсвие. Но когда-нибудь, когда – нибудь я донырну до дна, присутсвие. И бойся меня. Слышишь, бойся! Я потеряю к тебе интерес!

Мир не устроен для сна. Мир устроен для бодроствования. И это всего лишь еще одно его неудобство. Порой кажется, что организуй порядок мира я, и то, получилось бы не хуже.
Однако, пробуждаюсь я, как это выясняется в гостях. В этих гостях, на почетном месте, но в давно заброшенном чулане висят правила, первое из которых гласит, что находящиеся здесь живут по законам порядка. Сказано главное. Как и положено, в первых строках. А дальше длинный свиток вьется по чулану, весь заполненный письменами. И это все правила. И все бы было неплохо, но читать правила никто давно не ходит, да и бесполезное это занятие, поскольку еще никому не удавалось прочесть их до конца. То ли конца им нет, то ли неинтересные такие, что засыпаешь, прочтя первый тысячу или две, то ли еще чего.
Как Вы догадываетесь, я существо в известной степени мирное, и хотя признаю серьезное оживление, привнесенное в историю рода людского катаклизмами, лично предпочел бы закончить свой визит вежливости как можно более спокойно. По крайней мере это мое желание на сегодняшний момент.
Удивительно другое, все, кого я сейчас хорошо знаю лично, с кем едва знаком и даже кого только мельком видел, имеют точно такой же статус гостя. Но многие и очень многие делают вид, что это не так. Берутся толковать те самые правила, хотя и в глаза их не видели, агитируют за изменения или вообще за перепись, короче говоря производят массу движений и звуков в этом, в общем-то довольно уединенном и тихом местечке. Слава установленному Порядку, в этих местах еще есть ночь, когда только и возможно оценить прелесть жалких остатков той роскоши, которая была здесь до приезда основной массы этих существ одного со мной класса и подвида.
К чему это я говорил все, братья и сетры? Не держите зла, оправдание мое близко, не задержу более с ним:
Потому сплю я днями, дорогие мои братья и сестры, что люблю я сон. А когда не могу спать, предпочитаю ночь тихую и сумерки спокойные. Простите нижайше, если обидел, скажу в оправдание свое лишь маленькое слово. Искреннен я. Может глуп. Может гордыней сломлен, может недостоин в мелкоте мыслей внимания, но искреннен. И разрешите продолжать, поелику то единственное, на что покушаюсь это внимание Ваше.
Не сужу я, поверьте. Вышесказанное по поводу правил и устройства и несовершенства жизни не претензия к Вам или к кому другому. Это лишь наблюдение и сформулированное в силу способностей моих ощущение от него. Мы привязаны к словам и соответственно к их несовершенству или несовершенству своих возможностей в языке, на котором общаемся. Вы говорите со мной, я говорю с Вами. Вы говорите со мной на русском, я отвечаю вам внимательным или рассеяным взглядом, вы говорите со мной на уйгурском, я отвечаю вам сведением бровей в попытке угадать смысл, вы говорите со мной и друг другом позой, жестом, письмом, надписью на надгробие, отбитым у статуи носом, говорите со мной ярким или спокойного тона поплавком на моей удочке, с которой я сижу у большого камня, рядом с плотиной, которой вы тоже говорите со мной и с миром.
И вот еще одно мое наблюдение, о коем скажу не без дрожи в голосе.
Шел я по улице. Впереди меня шел человек. В простой, без претензии на сколько-нибудь значимый социальный статус одежде со старого типа портфелем в руках. Человек подволакивал при ходьбе ногу и от этого будто подпрыгивал на каждом шагу. Спина его была согнута. Не физической причиной, уверяю вас, не болезнью, а тяжким бытием...
В число талантов моих не входит видение жизни людской насквозь. Определить причину тяжести не мог я. Как будто часть ее, не ослабляя давления на спину впереди идущего и меня коснулась.
Замер я, осознать пытаясь, глянул на других людей - словно на заказ шел навстречу, решительно пуская очками зайчики, другой, выделяясь из толпы многими достоинствами и богатством. Вот! Вот ему дано!-обрадовался я, но..! И в нем, как ни пытался, не углядел я многого важного. Несколько лиц у него. Одно для того мгновения, другое для семьи, если такая есть, третье для слабостей, коим привержен, четвертое для того, чтоб не заподозрили в третьем и еще многие другие лица.
И еще больше задумался я и стал смотреть. Шли по улице люди - то ли животные социальные, то ли дети бога, то ли ровня ему и ни в ком, вы слышите, ни в ком не было радости!
Несет всякий свое, как горбун горб, и нет у него мысли другой, кроме как передать эту ношу хоть кому, хоть первому встречному. И даже встречаются такие..! Такие, что и в эту последнюю мечту не верят.
И пошел я дальше по улице, стараясь никому не мешать и дойти-таки за продуктами. Шел я, и с каждым шагом радовался. Налево и направо радовался. Дышал и радовался, встречался с кем-то взглядом и радовался. Ибо показалось мне: место, где нет радости, не может и не должно существовать в ткани мира. И уж коль такое место не свернулось в точку, не взорвалось, не проглотил его Тартар, значит должна она быть- Радость. Значит есть она! И все равно как кто ее называет. Любовь, надежда - какая разница? Она есть! Иначе даже я создал бы мир лучше!
И еще что-то... Да не могу сказать что. И как только подумаю, ускользает оно облачком, будто смеясь. Вроде рядом, повернись и увидишь, ан фигушки. Мда.
Tags: рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments