October 8th, 2009

sunset

богата земля русская идиотами...

это я почитав только что новостную ленту.
Как так получились, что абсолютно все получили слово?
Через контакты, жж, фэйсбуки, одноклассники...
Один я молчу и молчу.
Потому что молчание - золото.
Кто дольше всех промолчит - тот и самый самый умный.
Жаль, за молчание нынче денег не платят.

Некоторые фразы или описания из разных воспоминаний. - меня, в основном театр интересовал, как понимаете и какие-то детали
:

Вацлав Дворжецкий

***
зрители все заключенные.
Правда, два первых ряда отгорожены — для вольнонаемных и две ложи боковые — для начальства. Никакой охраны, никакого конвоя! «Свободная», образцовая центральная усадьба и строгий режим!
Актеры живут в отдельном бараке, все вместе. Актрисы отдельно, в женской зоне.
***
На репетициях также всегда присутствовал представитель «третьей части» — уполномоченный НКВД.
***
художник Гельмэрсен Василий Васильевич, бывший библиотекарь царя, маленький, худенький старичок, лет 90, всегда улыбающийся, приветливый, остроумный, энергичный. Когда-то — почетный член разных заграничных академий, магистр, доктор-филолог, свободно владел всеми мыслимыми иностранными языками, потрясающе знал историю всех времен и народов, мог часами наизусть цитировать главы из Библии, декламировал Державина, Пушкина, Блока и еще вырезал ножницами из черной бумаги стилизованные силуэты из «Евгения Онегина»: Татьяна, Ольга, Ленский... с закрытыми глазами! Находился в лагерях с 1918 года.
***
начальник Управления ББК, Раппопорт лично, при свидетелях, давал указание снизить срок заключения из этого делалось событие заключенный на митинге говорил:
Раппопорт очень часто приказывал освободить «ударника труда», «ударницу великой стройки» как исправившихся досрочно. Об этом сразу же выпускались «молнии», а газеты «Перековка» и «Заполярная перековка» помещали портреты «стахановцев», которые вчера сознательным трудом заслужили свободу. «Родина простила их! Пусть все берут с них пример! Труд — дело чести!»

***
Часто приходилось выезжать с концертами на отдаленные участки.
***
А тем, кто рядом с бежавшим на нарах лежал, — карцер, изолятор, следствие, добавка к сроку, за «содействие», за «недонесение». Боялись. Друг за другом следили... Из бригады убежал — вся бригада в карцер!
***
Давали как-то водевиль. Актриса в открытом платье отморозила соски (нарывы потом были). Температура на сцене до 20 градусов мороза (на улице минус 35 и вьюга!).
А завтра на работу, в котлован, скалу ковырять, тачки возить.
***
У актеров была норма — полнормы. И работали только три, а то и два дня в неделю (вот радость-то!).
***
привезли эшелон людоедок с Украины. Дикие, полупомешанные женщины разных возрастов, худые или распухшие, мрачные, молчаливые. Рассказывали, что они съедали своих детей. И якобы рассуждали так: «Или мы все помрем, или я выживу и опять рожу...» Много их привезли, вагонов двенадцать.
***
в Кеми, из культбригады пропал гитарист. Через два часа нашли его в женском бараке. Его изнасиловали. И на Туломе «чудеса» творились. То девку обнаружат повешенную на ветке за одну ногу, юбка завязана на голове, то парень на чердаке голый, живот вырезан, тряпками набит, завонялся.
***
В карты урки проигрывали, «наказывали», даже квартиру начальника лагеря однажды проиграли. Никакая охрана не помогла — ночью квартиру начисто обокрали. И проститутки «работали», никакой комендатуре не угнаться, никакой карцер не помогал! Одна девка как-то готовилась на волю, решила «подработать». Устроилась в мужском туалете, брала за «удар» пятьдесят копеек или пачку махорки. Когда ее забрали — уже было десять пачек махорки и пятнадцать рублей денег!
***
Сутырин Владимир Андреевич. Система ББК была, конечно, основным рычагом в вопросах организации строительства Туломской ГЭС, но начальник на месте — это главная фигура, от него зависит вся тактика. Надо признать, что Сутырин был исключительной личностью! Коммунист с 1919 года, после гражданской войны, где командовал дивизией, он вместе с Авербахом возглавлял РАПП. Писатель, поэт, драматург, личный друг Киршона и Афиногенова, родственник Ягоды, он был направлен в органы НКВД на «Великие стройки коммунизма». Можно себе представить, как он относился к театру. Всегда присутствовал на сдаче спектаклей вместе с уполномоченным НКВД и начальником КВЧ, а иногда появлялся и на репетициях. Всегда чувствовалась его поддержка. Хотя обращаться к нему лично было запрещено. Только с заявлением через начальника КВЧ.
***
Ставили спектакли один раз в неделю, иногда два раза, а концерты и отдельные выступления в бараках давали почти ежедневно.
***
Погиб Игорь Сергеевич Аландер, руководитель театра. Покончил жизнь самоубийством — бросился в водосброс. В декабре 35-го. Было ему 32 года. Талантливый, умный, красивый, чудесный человек! Все любили его. В Москве у него осталась семья — жена и сын. Вроде вначале были письма, а потом — большой перерыв. Наконец он получил известие, что жена от него отказалась, развелась, вышла замуж и переменила фамилию сыну.
***
Нас освободили от общих работ, выделили отдельный барак, новое обмундирование, разрешили подбирать людей из всех новых этапов, составить репертуар, план работы, все утрясти, согласовать и действовать! Нас хвалили, поощряли, премировали, опять хвалили и, конечно, интенсивно эксплуатировали, посылали на «гастроли» во все лагеря и колонии омского Управления.

Т.Цулукидзе


Террористическая группа» в Театре Руставели! Всех мужчин расстреляли. В живых оставили только трех женщин, дали по 10 лет строгого тюремного режима.
Почти весь срок я отбыла на общих работах (лесоповал, каменный карьер). Дошла до состояния, которое в лагерном быту определяется термином «фитилек».
***
На другой день я отправилась в КВЧ. Встретил меня весьма приятный, интеллигентный молодой человек. Представился: Линкевич Алексей Петрович. В прошлом — редактор ярославской областной газеты.
— Скажите, скетчи, пьески какие-нибудь у вас есть?
— Ни-че-го! Кроме нескольких брошюр по политграмоте.
— Весело! Что же делать?..
— Хотя позвольте... — спохватился Алексей Петрович, — была тут одна пьеса...
Покопавшись на полках среди плакатов и желтых от ветхости газет, смущенно протянул мне истрепанную книжонку без переплета. Я взглянула, и сердце сжалось: «Разлом» Лавренева! Вот так встреча!.. Моя юность — «Разлом»! Но в каком виде!
— Дикари дремучие! Повырывали листы на цигарки!
***
Я засела за переписку пьесы. Алексей Петрович взялся расписать роли. Весь медперсонал охотно откликнулся на призыв. На первой же предварительной встрече было очень оживленно. Читка пьесы всех увлекла. Я приблизительно наметила исполнителей. Старалась подбирать по внешности.
***
На роль Ксении нашлась девица из бывших «урок» (некоторых имен я уже не помню), очень хорошенькая и врожденно талантливая. Великолепный боцман Швач в исполнении Линкевича. Но самая удачная находка — на роль Годуна! — Бахчисарайцев. Бывший офицер царской армии, обрусевший чеченец или ингуш. Красивый, обаятельный. Он так вошел в роль, что мог бы играть ее на столичной сцене! Он один стоил всего спектакля! Правда, никак не мог выучить текст, напрасно я билась над ним, расстраивалась. А он смеялся: «Тамара Георгиевна, милая, память у меня вышибли на допросах. Слава Богу, хоть не добили совсем. Да вы не беспокойтесь, на сцене не подведу!» И действительно, в самых ответственных местах он так темпераментно нес отсебятину на заданную тему, что даже искушенный зритель не смог бы уловить разницу с авторским текстом.
***
Премьера прошла «на ура»! Соседние лагпункты, узнав об успехе спектакля, стали просить показать его у них. И мы месяца два возили его из одной зоны в другую и выслушивали благодарности.
И вот родилась идея. Кукольный театр! В поселке масса ребятишек. Как они рвались к нам на «Разлом»! Начальство не разрешило: «В зону?! Вместе с заключенными?! Не дозволено!»
— Я берусь лепить кукольные головки! — заявил Трофименко.
Мы уже подумывали о новой программе, как вдруг пришел приказ: прислать наш театр в Княж-Погост. Княж-Погост — столица. Там находилось Управление строительства Северной железной дороги (до Воркуты) и управление нашей санчасти. Там был большой настоящий театр (Дом культуры), куда нередко приезжали на гастроли столичные артисты.
Огромная сцена театра залита ослепительным светом. Электротехники по указаниям нашего осветителя Янелло заканчивают регулировку света. За огромным бархатным занавесом на сцене стоят наши скромные ширмы. Они кажутся такими маленькими на этой большой сцене, теряющейся где-то вверху, в темных колосниках. Оркестр проверяет строй инструментов. Сегодня Дасманов усилил оркестр еще одной гитарой и флейтой.
На сцене обычная, такая знакомая по прежней жизни суета.
Из зала слышится глухой сдержанный шум публики. В нем чувствуется какая-то важность, холодность, враждебность. Я подхожу к занавесу и через дырочку смотрю в зал. Блеск погон, светлых пуговиц, нарядных туалетов ослепляет меня. Чужой мир... Как мираж!..
Третий звонок. На сцену выходит наша заведующая культчастью и коротко рассказывает о том, как возник театр.
Два удара гонга... Музыканты выходят, занимают свои места перед занавесом. Звучит наш серебристый звоночек. Оркестр начинает вступление. Я вылетаю на сцену. Я в черном бархатном платье, в лакированных французских туфельках на высоком каблучке. Это мама мне прислала из дому. В правой руке в такт музыке покачивается на длинной резинке белая фигурка Пьеро... Я произношу первые слова пролога: «Вот причудливые куклы!..» Сердце стучит отчаянно, как никогда. Движения ярче, жесты шире! Я ли это? Что со мной сталось? Неужели магия большой сцены все еще жива во мне? Значит, артистка не совсем угасла? Публика слушает, затаив дыхание.
— заканчиваю я последние слова пролога. Вдруг чей-то мужской голос из публики в первом ряду громко и весело произносит: «Браво-о!» — и вслед за этим раздается дружный взрыв аплодисментов. Пролог принят!

Л.ВАРПАХОВСКАЯ


Там был морг. А в этом морге работал старик, караульный. У его печки часто собирались уголовники погреться. Сторож играл с ними в карты и в домино. А когда у него не случалось партнеров, сажал мертвецов и «играл» с ними. Как-то Юра отчаялся и зашел в избушку. Уголовные взглянули на него: «Ты кто?» Он говорит: «Я артист». — «Ах, артист, ну так тисни роман». Уголовники жестоки, как звери. Но если вы им расскажете что-нибудь жалостливое, например, как мать бросила грудного ребенка на произвол судьбы, они будут обливаться горючими слезами. Юра же был великолепный чтец и великолепный актер! Он стал читать им Чехова. Они слушали, развесив уши. Его стали пускать в сторожку. Как-то туда нагрянул начальник этого лагеря, стал выяснять, что там происходит. «Да вот, — говорят, — артиста вот слушаем». — «Кто такой?» — Юра говорит: «Я — артист МХАТа». А у этого начальника, как выяснилось, была слабость к театру. Он привел Кольцова в свой кабинет, вынул наган, положил его на стол и говорит: «Рассказывай. Если ты действительно артист, я тебе помогу. Но если ты наврал, то я тебя хлопну на месте». Борясь со страхом, Юра стал что-то рассказывать и так понравился начальнику, что тот устроил его в бригаду (кстати сказать, этот начальник потом проворовался, оказался в лагере и у нас в «Травиате» пел в хоре, такая вот судьба...)



СООСТЕР
первый раз я была арестована в 1943 голу. Мы тогда жили на улице Красина, в большом доме, бывшем Смирновском. Двор был очень дружный, на танцы мы ходили в «Метрополь», и там одна моя подруга — Тамарой ее звали — познакомилась с американским корреспондентом. Вскоре она вышла за него замуж и уехала в Америку, а нас, остальных девочек, арестовали. Мне тогда было шестнадцать лет.

В нашей группе была даже уголовница — Лида, цыганка — блестяще танцевала испанские танцы.

Камил Икрамов

недавно я  рассказывал в одном прекрасном доме, ну, у Корнея Ивановича, в общем. И там была одна женщина, которая вдруг сказала: «Ну, знаете! Как вы можете, Камил?! Когда у нас в лагере устраивали что-то, то одна заключенная, княгиня Урусова, сказала нашим женщинам: “Как вы можете петь?! Когда евреи находились в Вавилонском пленении, то они сказали, что работать будем, а петь никогда”».

И я сказал: «Евгения Семеновна (Гинзбург — К.И.), миленькая, почему вы задним числом об этом судите? Мы не для них это делали, мы не воспринимали это так, будто развлекали их. Мы это делали в первую очередь для себя».
Но я не стал Евгению Семеновну тогда обижать, потому что — сами понимаете... Но дело в том, что недавно я ей напомнил этот разговор в связи с известной публикацией известного автора, который как раз очень высоко отзывается об этих мероприятиях, в которых сам он принимал участие. Вы знаете, о ком... Исаич... Саня... (Солженицын — К.И.). Он пишет, что это было важно и помогало жить. Вот есть же его свидетельство, уж на что он пуританин! Уж на что он здесь нетерпим!
Я вам могу сказать — это было величайшее наше спасение. И спасибо этим людям, которые этим занимались. Теперь я перехожу уже к самой сути рассказа.



Даниил Аль…


Нас, вышедших из карантина через двадцать один день пребывания там, отправили к нарядчику для назначения на работу. Нарядчик при этом учитывал и потребность в тех или иных специалистах, и рабочие руки, и прежние, “вольные” профессии прибывших на лагпункт заключенных, прикидывая при этом, кто на что может пригодиться. Так, например, рабочих, имевших специальность токаря или слесаря, он направлял в РММ — в ремонтно-механические мастерские, шоферов — в автопарк, электриков — в бригаду электриков… Некоторых интеллигентов, способных хорошо считать, посылали на конторскую работу… Прибывший с нами из ленинградской “Шпалерки” инженер-лесопромышленник Тихонов был, естественно, назначен на какую-то лесную специальность. Женька Михайлов, мошенник-рецидивист по бухгалтерским махинациям, был определен счетоводом в какую-то службу. Весьма пожилого, по моим тогдашним представлениям, пятидесятилетнего юриста Лупанова нарядчик почему-то нарядил на работу в конпарк, то есть на конюшню, в бригаду возчиков и грузчиков. Видимо, посчитал его слишком старым для тяжелых работ, а для бухгалтерских работ непригодным. Забегая вперед, скажу, что позднее Лупанов получил какую-то юридическую работу — составление бумаг, требовавших юридического обоснования.
Что касается меня, не имевшего никакой практически полезной специальности, не умеющего к тому же хорошо считать, а тем более писать сносным почерком, то ни на какую “придурочную” работу я вообще не годился. Мое ученое звание кандидата наук в те годы, кстати сказать, в отличие от сегодняшнего положения, крайне редкое и на воле в те времена весьма престижное, здесь, в лагере, было совершенно недостаточным основанием для того, чтобы занять должность “придурка”.
***
Раздевшись догола, Васька Калинин пролез в очко и спрыгнул в навозную жижу. Предварительно он послал своего дружка на вахту — объявить, что он, Васька Калинин, утопился в дерьме.
Тотчас и поднялась тревога…
Надзиратели и лагерные начальники несли серьезную ответственность за жизни охраняемых или заключенных. Всякое ЧП оказывалось “лыком” в их служебной “строке”. Одно дело, если заключенного убил другой заключенный. Тогда отвечал убийца, которого судили. Одно дело, опять же, если заключенный умирал от болезни или еще в недавние времена, предшествующие тем, о которых здесь речь, заключенные массами умирали от голода. В этих случаях составлялся акт о смерти, и дело с концом. Зато самоубийство или даже членовредительство заключенного высшее начальство ставило в вину лагерным начальникам как серьезный недосмотр в охране государственного имущества.
Поэтому когда прибежавший из лазарета в белом халате доктор Брусенцев объяснил начальнику лагпункта старшему лейтенанту Кошелеву, что Васька Калинин может погибнуть, не только захлебнувшись навозной жижей, но и от отравления организма ядосодержащей фекальной массой, тот изрядно обеспокоился.
Смертельную опасность, как разъяснил начальнику доктор Брусенцев, несли в себе попытки старшего надзирателя Корнейко подцепить голого Ваську через очко крюком пожарного багра. В этом случае смертельное отравление через открытую рану стало бы неизбежным.
— Немедленно убрать багры и доски. Ловить голыми руками! — закричал надзирателям Кошелев.
Между тем Васька Калинин, ничего не подозревающий о грозящих его организму биологических осложнениях, продолжал с упоением издеваться над надзирателями. Когда один из них, придерживаемый своим товарищем за поясной ремень, опускал голову и руки в очко, чтобы изловить Ваську, тот, ловко перебирая руками по выступам брусьев, окаймлявших ассенизационную яму, оказывался у другого ее края.
— Скорее вытаскивайте этого гада! Он у меня насидится в холодном “трюме”! — кричал Кошелев.
Время шло, но Васька был неуловим.
— Ломайте доски! — скомандовал Кошелев. — Тащите лопаты! Деревянные! На лопату его! И прямо на лопате несите в карцер!
— Сначала надо его отмыть, а потом в лазарете обследовать, — сказал доктор Брусенцев.
В это время раздался дружный стук топоров. Надзиратели разламывали покрышку рундука. Один из них — по кличке Колхозник — зачем-то, видимо, от показного старания, расколошматил топором стенку уборной, выходившую на нашу “главную улицу”… Еще несколько мгновений, и Васька, голый, перемазанный по горло в дерьме, сам вылез из ямы и выскочил из двери уборной на улицу. Хватать его никто не решился. Надзиратели отшатывались от него, как от зачумленного. Горохом рассыпалась в разные стороны и собравшаяся толпа.
Васька нарочно медленно пятился от надзирателей, держа в руках палку, которую, наверно, припас заранее для использования в финале своей хорошо продуманной акции.
Вслед за Васькой, вытягивая руки вперед, демонстрируя тем самым начальству намерение схватить обмазанного навозной жижей Ваську, двинулся Колхозник.
Васька, пятясь от него по кругу, то и дело приостанавливался, протягивая Колхознику свою палку. Тот пытался ее ухватить, но Васька вовремя ее отдергивал и отбегал. Так происходило несколько раз… Но вот когда хватательный рефлекс Колхозника достиг автоматизма, Васька протянул ему свою палку уже другим ее концом, густо измазанным навозом. Схватив на этот раз палку, Колхозник от неожиданности, под общий хохот наблюдавших эту сцену, остался стоять, держа грязную палку обеими руками. Он явно не мог сообразить, что с ней дальше делать. А голый Васька с победным криком: “Я — неуловимый мститель!” — бросился наутек… Где и как он отмывался — я сказать не могу.
sunset

синопсис фильма про "кризис"

(без двух новелл)

КЛИНИНГ

1. РАННЕЕ УТРО. КАФЕ

Антон показывает новой уборщице – девушке азиатской внешности, где что находится из инвентаря.
- Все тут – открывает он дверь каморки. Ведра, химия. Перчатки, униформа.
Девушка кивает.
- Приступай – говорит Антон. Нужно, чтобы ты приходила в шесть тридцать. Первые клиенты, как правило, появляются около семи тридцати.
Девушка молча кивает.
- Ты сможешь приезжать к этому времени?
Девушка кивает.
- Ты далеко живешь? – спрашивает Антон
Девушка кивает отрицательно.Collapse )

КОНЕЦ