September 14th, 2008

sunset

Для Кати С. ( сама знает по какому поводу) часть первая.

Глашатай, читавший приговор,  был  отобран лично королем.

В городе поговаривали, что раньше он был актером бродячей труппы, и , однажды, когда по приглашению монарха, театр играл в  замке, король остановил выступление : - “Вот этот” - “Что, Ваше величество?” -” Вот этот должен быть глашатаем на казнях.”

 

Никогда, ни глашатай, ни палач, стоя на одном помосте даже не смотрели в сторону друг друга, и не обмолвились ни единым словом.

Глашатай всегда стоял на передним плане похожего на сцену четырехугольного помоста, читал приговор, выговаривая каждое слово с максимальной торжественностью и выражением.

Те, кто приходил на площадь посмотреть, очень уважали его за это.

Над площадью , в момент чтения приговора стояла почтительная тишина. Только женщины,  тайно от мужей влюбленные в глашатая, а таких было немало, шуршали накрахмаленными юбками , и , наклоняясь к ушам подруг говорили :”Ах, я слышала, что иногда, у себя дома он поет. И замечательно поет.” - ”Не удивительно с таким красивым лицом...”.

Женщины, кстати и заметили несколько лет назад, что глашатай был, наверное,  единственным человеком в городе, который никогда не смотрел саму казнь. А время начала чтения следующего приговора, он узнавал по характерному стуку топора о плаху.

-” Ах, какой чуткий человек”- говорили женщины.

 

Ровно в 11 часов, с последним ударом башенных курантов, глашатай, держа свиток почти на вытянутых руках стал читать приговор.

Королевским указом объявлялось, что все родственники до четвертого колена, участвовавших в заговоре бунтовщиков должны быть казнены через повешение. Королевская милость проявлялась только к детям до 13 лет. Мальчикам сегодня должны были отрубить голову, а девочек, высочайшим повелением надлежало отправить в дальние монастыри с обязательным пострижением и запретом под страхом смертной казни покидать стены обители до конца жизни.

Большое количество мальчиков, подлежащих казни не заставило глашатая читать быстрее. Волноваться и спешить было ни к чему, все, кто не будет казнен сегодня, будут казнены завтра.

Многие собравшиеся с удовлетворением отметили серьезность приговоренных, их аккуратные одежду и прически. Ходили слухи, что как раз  возможность испортить своим слишком несолидным поведением  ритуал, и заставила Его Величество не применять публичную смертную казнь к девочкам.

Король не любил нарушения заведенного порядка и истерика, слезы, как и любое другое проявление слабости, воспринималось им, как. впрочем и всеми жителями города, приходившими на казнь, как неуважение к согражданам.

Другая, меньшая, но более информированная часть жителей, считала, что королева-мать, являвшаяся крестной многих из детей, стоявших на помосте и готовившихся в ссылку, намекнула сыну, что не хотела бы  отказывать себе в удовольствии иногда навещать своих любимиц, тем более. что можно было совместить это занятие с ее традиционным паломничеством по монастырям.

С возрастом  она стала любить общество детей и с удовольствием крестила их. 

У нее даже был заведен специальный календарь, где записывались все дни рождения и другие даты крестников и специальный человеку, бывшему учителю, надлежало не реже раза в месяц отправлять им назидательные письма, которые королева подписывала своим именем.

Приезжая к детям в гости, королева практически с порога просила принести к ней письма. Письма, обязательно в красивой шкатулке приносились, и королева мать спрашивала у ребенка содержание какого-нибудь из них, и даже несколько минут спрашивала какие выводы были сделаны ее крестным или крестницей  из этих писем. Потом все укладывалось в конверты, сверялось со списком бывшего учителя и с почтением укладывалось на хранение.

Очередной день События, ставшего приятным подарком короля своим подданным, начался, как было заведено с торжественного выхода Его Величества и свиты на церемониальный балкон.

Площадь взорвалась радостными криками. Каждый, даже распоследний нищий, старался крикнуть здравицу королю, подкинуть шапку вверх или, на худой конец, своровать у зазевавшегося соседа что-нибудь.

Король, некоторое время благосклонно терпел весь этот тарарам, но, будучи человеком скорее склонным к вдумчивой тишине, как только позволили приличия махнул перчатками в сторону распорядителя.


Батюшка, чья миссия состояла в утешении и напутствии приговоренных, поддавшись общему торжественному настроению как-то особенно хорошо и прочувственно обращался к каждому мальчику и говорил ему несколько фраз, главным образом из писания, но добавляя в конце что-то и от себя.

За несколько дней казни отец не повторился ни разу, что конечно было замечено горожанами с большим удовлетворением . Обратившись к очередному входящему на помост, батюшка брал его под локоть, и, будто бы помогая шел несколько шагов рядом. Потом с достоинством осенял каждого своею рукой и шел к следующему.

Ценители из пожилых особенно отметили умение так рассчитывать время , что ни одному человеку не приходилось, поднявшись на последнюю ступеньку ждать священника. Он, как настоящий духовный наставник, успевал встретить и взять под руку каждого, лишь только тот поднимался наверх.

Для этого, говорят, на дворе своего прихода, батюшка построил точный аналог эшафота, и как человек не только просветленный , но и образованный, точно рассчитал дистанцию, с которой должны идти приговоренные.

Его рвение понравилось королю, и он велел распорядителю отправлять караул перед каждой казнью на репетиции к настоятелю.

Последний, поднявшийся на помост мальчик, как-только увидел священника улыбнулся. Батюшку это несколько сбило с толку, поскольку он привык видеть иное выражение эмоций при встрече с ним. Паства его, большей частью, ничего не видела и не слышала поднимаясь по последним в своей жизни ступенькам. Большинство  вряд ли замечали  и самого батюшку. И это даже нравилось тому, поскольку они спокойно позволяли взять себя под руку и дальше шли по помосту с такой скоростью, с какой вел их священник. То есть неторопливо и ровно.

Батюшка подумал о предусмотрительности распорядителя казни, который, по всему видать , зная какие-то странности в характере этого мальчика, и заботясь об общем порядке,   поставил его последним.

Как только священник подумал о приглашении после казни распорядителя к себе домой, чтобы в неторопливой беседе оценить сегодняшний и продумать завтрашний, последний день, мальчик, вдруг, не дав взять себя под руку, упал на колени, и стал зачем-то хлопать по деревянным доскам настила руками. ...... Отец-настоятель так растерялся, что даже продолжал, некоторое время, свое неторопливое и торжественное обращение к нему, который, наконец-то встал,  и протягивая ладонь к священнику что-то произнес.


От того, что вся площадь, как единый организм охнула, от того что мысли, так стройно еще секунду назад текущие в голове, замерли, от этого и еще , возможно от чего-то, что священник почувствовал интуитивно, но не смог сформулировать, он не понял , что ему сказал мальчик. Его лицо в этот момент стало настолько глупым, что мальчик рассмеялся и еще раз повторил: “Саламандру поймал”.

В тишине, повисшей над площадью, вдруг пропала вся торжественность и многие, услышав стук тела священника, упавшего с помоста вздрогнули, почувствовав как их сердце на несколько секунд будто бы замерло от неожиданности и страха.

Король, раздосадованный прошедшим, и понимая, что надо что-то предпринимать, раздражено сказал распорядителю убрать это пугало куда-нибудь, пока его дурацкое падение не испортило весь праздник.

Распорядитель с несколькими солдатами взял тело священника и быстро закинул его под помост, больше всего сожалея о безнадежно испорченном дне.

Все время повторяя что-то вроде: “ Что же теперь будет, что же теперь будет.” он быстро взбежал на помост, сам взял мальчика за руку и подтащил его к остальным.

Глашатай, спасая положение уже читал приговор первому мальчику.

Надо сказать, что ограничить время казни одним часом было очень нетривиальным решением. Король, будучи с одной стороны очень образованным человеком, а с другой стороны признанным гуманистом, еще в детстве заметил, что одна казнь очень похожа на другую и поэтому быстро приедается. А разнообразить сам процесс казни чем-то, например, пытками, не хотел, поскольку сам , в юном возрасте был неоднократно бит своей матерью и став взрослым находил это занятие скучным.

Палач, тем временем,  неторопливо и тщательно вытирал плаху большим куском холста. Не чуждый, по роду своей деятельности, медицине, он обладал элементарными навыками гигиены или , возможно, простой брезгливостью. Во всяком случае, ложиться головой на плаху, залитую теплой, липкой,  а на морозце еще  и дымящейся кровью, естественно не так приятно и эстетично, как на вытертую самым тщательным образом. Да что там плаха! Топор-любимец каждого, уважающего себя профессионала, был предметом величайшей гордости и одновременно величайшей заботой палача. Ходили даже служи, что ни одно зеркало во дворце не могло бы сравниться по степени полировки с гранями верного топора. Заточка его была такова, что , казалось, положи его просто на средних размеров шею, и он беспрепятственно, только под собственной тяжестью, сделает свою работу так аккуратно, что даже сам владелец шеи не заметит никакого неудобства.

Событие шло своим чередом, все вроде бы и думать забыли о досадном инциденте, произошедшим в начале. Собравшиеся на площади взрывались аплодисментами и после легкой, не лишенной известной доли изящества, работы палача, и после прекрасного чтения очередного приговора. Несмотря на то, что ни глашатай, ни его партнер по, даже не смотрели в сторону друг друга, они тонко чувствовали настроение и реакцию публики на свои действия и не старались, что особенно ценно, притягивать внимание публики только на себя, давая спокойно, без излишней поспешности, выдержать все паузы и расставить все необходимые акценты.

Все шло наилучшим образом, и только стоявшие в первых рядах видные горожане со своими женами, переживали за своих детей, также находившихся рядом, так как тот самый мальчик с саламандрой, на чем свет стоит материл всех подряд, начиная от стоявших рядом и короля(!) и заканчивая какой-то никому не известной Ульрикой,  которая чего-то ему обещала, но , видимо, так и не выполнила своего обещания. Из чего собравшиеся поняли, что была она девушкой порядочной, и не лишенной юмора. Даже молодые солдаты. стоявшие в оцеплении, точнее те из них, кто помоложе, заливались, слушая этого сумасброда, румянцем и стыдливо опускали глаза, случайно поймав взгляды молоденьких дочерей видных горожан.

Хотя большинство собравшихся объясняли поведение подростка именно тем, что он был воспитан исключительно в казармах, так как был сыном казненного на днях уважаемого генерала, покрывшего себя славой на поле брани и слывшего  непревзойденным матершинником, безбожником, и буяном. Так вот, даже этому, любимому всеми и достойному генералу, не удавалось при жизни справляться с отпрыском, росшим, к тому же, без матери.

В то время, как остальные подростки более всего заботились находясь на эшафоте о впечатлении, которое они производят, и о сохранении лица, Жоспе, а именно так звали мальчика, совсем разбушевался и даже пнул ногой подручного палача, подававшего новые холсты - человека не очень умного,  но нездорового и семейного.

Бедному подручному приходилось теперь все время обходить Жоспе по самому краю эшафота, рискуя упасть вниз прямо на охранников. На счастье всех собравшихся, в очередной раз попытавшийся пнуть подручного малыш поскользнулся и по всей вероятности при падении ушиб себе челюсть не имея возможности опереться на связанные за спиной руки.

В этот момент раздался первый удар часов, совпавший с очередным ударом топора о плаху и  стало ясно, что казнь последнего, Жоспе, переноситься на завтра. Многие этому обрадовались. так как завтрашний день был важным праздником и на казнь смогут посмотреть приехавшие из ближайших деревен, родственники. Это был день, когда не разрешалось выполнять никакие сельскохозяйственные работы, а можно только веселиться и пировать.

Король встал со своего места на балконе. и под благодарные крики своих подданных удалился во внутренние покои на трапезу. У него, единственного из находящихся на  площади, человека, с момента падения священника, возникло странное чувство ожидания какой-то неприятности. Это ощущение заставляло его нервничать и впечатление от казни не было таким приятными, как обычно.

 Поэтому, увидев в коридоре запыхавшегося адьютанта, он поморщился и не дав тому раскрыть рта сказал:” После обеда”.


Адьютант, как казалось со стороны, чуть не потерял сознания услышав приказание Его Величества. Но вышколенный многолетним служением во дворце сдержался и, оглядев окружающих дикими глазами, подавил эмоции  и так и остался стоять посередине прохода.

Сопровождающие короля, понимая, что случилось что-то ужасное, замолчали, и в полной тишине обходили замершего как мраморная статуя вестника, почему-то  по самой стенке коридора.

Даму, не видевшую что происходило впереди из-за маленького роста, и потому продолжавшую говорить со своей пожилой соседкой, муж так толкнул в бок локтем, что ее красивая головка дернулась в сторону, как у тряпичной куклы, и лицо за какое-то мгновение приобрело выражение обычной деревенской простушки, в первый раз попробовавшей крепкого самогона. Муж же, посмотрев на такое лицо своей супруги еще раз двинул ей в бок и на этот раз лицо жены, наконец, стало выражать почтительную заинтересованность происходящим. Она огляделась вокруг, заметила, что все на нее смотрят и краснея произнесла:” Я согласна с Его Величеством.”

После чего муж, на этот раз стиснув что есть силы ее ладонь,   проследовал за королем.

Эта сцена как-то вывела всех из некоторого оцепенения и все устремились в обеденный зал. На лица мужчин появились морщины, выражавшие их озабоченность, а жены, как и положено женщинам высокого ранга старались казаться естественными. Впрочем только они сами знают, что это такое  и естественными  нужно было быть каждой перед другими женами.  Мужчины, как и положено мужчинам полностью погрузились в переживания и анализ новостей. Только идиот, который  тоже был в свите, мог не заметить странного.

Обед, как и всегда, закончившийся через час прошел при полном молчании сильной половины, оживляемый только легким разговором слабого пола о детях, погоде, и последней охоте.

Его Величество проявил интерес к рассказу молодой супруги Лангадорфа о ее недавней поездке на юг.

Сразу после этого рассказа, он встал, поблагодарил всех и в сопровождении только одного престарелого герцога Лангадорфа прошел во внутренние покои, куда и пригласил адьютанта.

Выслушав того, он поручил его с некоторыми указаниями Лангдорфу и ненадолго остался один.

Герцог, нисколько не удивился порученным указаниям, тем более что они как нельзя больше соответствовали его любимому занятию. Поручение было несложным : ему следовало прямо во дворце и немедленно напоить до бесчувствия адьютанта, потом отвезти его в городской дом герцога  и держать  в этом состоянии  до особого распоряжения. Король обратил особое внимание на запрет общаться с кем бы то ни было кроме его личного посланника.

Герцога, старого воина и человека неглупого, больше всего обрадовало приказание ни в чем не отставать от своего значительно более молодого соратника по грядущему заточению. Он находил, что со времен последней войны, где он был правой рукой недавно казненного генерала, это первое поручение, за которое он берется с  охотой.

Тем более, что весть, которую принес его подопечный заставила его вспомнить давно забытое чувство страха с некоторым намеком тоски. Тоски по тому, что напиться можно будет только дома, а не прямо сейчас.

У короля не было сомнений в молчании старого герцога. Но он боялся, что адьютант, поддавшись минутной слабости расскажет что-нибудь своей родне, посоветует принять какие-то меры, которые ни в коем случае не останутся незамеченными.

 А ему очень нужны были несколько дней для относительно спокойных приготовлений. Во время разговора с адьютантом он даже подумал, а не отравить ли того, но  делать это во дворце ему не хотелось, уж слишком много людей сделают тогда правильные выводы. Мужские головы  - как он заметил на обеде, уже были слишком затуманены знаками. Король хорошо понимал, что знаки будут растолкованы как предзнаменования.

 

Распорядитель казней и фейерверков( а именно так звучала должность распорядителя полностью), желая узнать пожелания Его Величества на следующий день, попросил через приемную об аудиенции. Король пригласил его через некоторое время и сразу отдал очень странное, на взгляд распорядителя, приказание: отменить завтрашнее торжественное окончание дней казни и праздничный фейерверк по-поводу ярмарки. Об этом стоило немедленно известить всех должностных лиц в городе и оповестить всех жителей.

Такое  задание распорядитель оценил как некое повышение, но его ударило в пот от масштабности данного ему поручения. Его Величество сказал, что у него нет времени проводить данное приказание через канцелярию, сам написал распоряжение и снабдил распорядителя подробными инструкциями о механизме выполнения поручения.

Вся аудиенция происходила довольно спокойно, и распорядитель под конец осмелился спросить, что делать с телом преподобного, погибшего на глазах у всего города, и с последним, оставшимся в живых приговоренным.

Его Величество, подавив раздражение от этих мелких сейчас вопросов, сказал, что священника стоит похоронить этой же ночью на приходском кладбище, причем не сообщая никому из горожан, дабы избежать скопления народа. А мальчика надо  было передать палачу.

Распорядитель был изрядно сбит с толку такими непонятными распоряжениями, но переспросить не решился. Его Величество всегда отдавал ясные приказания, подробно объясняя их смысл. Тут же смысл был абсолютно непонятен распорядителю. Но аудиенция была закончена, и распорядитель удалился.

Подумав некоторое время, он дословно передал приказания своим помощникам, решив в случае чего свалить все на них.

Начальник стражи, которому тоже не было понятно что же делать с Жоспе, подумал точно также, опять же дословно передав распоряжение Его Величества очень удивленному ночным визитом палачу.

 Как только стража, выполнив свою функцию, удалилась, палач, наконец проснувшись,  обнаружил у себя в доме мальчика, сидевшего на табуретке и выцарапывающего на обеденном столе какие-то фигурки большим кухонным ножом.

 

Несколько дней подряд город обсуждал появившиеся вдруг в большом количестве указы, обязывающие сделать максимально большие запасы продовольствия, воды, дров  и  угля для отопления. Большинство связывало эти указы с вероятной скорой войной. Но, однако, кроме запрета городской страже покидать казармы даже в свободное от смен время,  других военных приготовлений небыло.

Некоторое недоумение горожан вызывало, также, непонятное ночное захоронение священника, отмена казни  праздничного фейерверка и ярмарки.

Город был полон слухов о вероятных причинах такого поведения короля в течении целой недели, пока перед городскими воротами не обнаружили первого, умершего от чумы.
Как ни странно, это был один из подручных главного врача Его Высочества.

Понимая, что умирает, младший врач положил рядом с собой большой свиток, который был адресован лично Его Величеству. Но король, узнав об этом даже не пожелал взглянуть на него, сказав, что всю необходимую информацию он уже получил.

Несколько дней других случаев смерти от чумы небыло, но все понимали, что одним младшим медиком дело не закончится.

Некоторые спешно покидали город, переезжали к родственникам в деревни, другие города и кто мог, в загородные поместья. Власти не противились этому. Единственное дополнительное ограничение, введенное в эти дни, запрещало въезд в город кому бы то ни было. Выезд оставался свободен.

 

Потом сразу, в один день,  умерло еще трое. Посланные в город главный врач с помощником обнаружили еще несколько случаев болезни. С этого дня люди умирали каждый день, их становилось все больше и больше.

Жители, опасаясь заболеть практически перестали выходить на улицы. Городская стража, которой поручалось сжигать имущество умерших и их тела, несколько раз не смогла вовремя потушить пламя, и с домами погибших сгорело еще несколько соседних домов.

Дворец никто не покидал, но было известно о нескольких случаях смерти и во дворце.

Единственным человеком, каждый день выходившим из дворца, был глашатай, которому поручалось объезжать на лошади квартал за кварталом, и объявлять новые указания на перекрестках улиц. Жители следили за ним из окон, только чуть приоткрывая ставни, для того, чтобы услышать, что он говорит.

Указы становились все жестче и жестче. В городе было отмечено несколько случаев мародерства, и городская стража, безжалостно, прямо на месте должна была уничтожать любого человека, замеченного или даже подозреваемого в нем.

Под этот указ, некоторые, особенно ретивые граждане легко избавились от своих ненужных соседей или родственников, просто написав начальнику стражи донос. Но с каждым днем доносов становилось все больше и больше, а начальник стражи через некоторое время умер прямо на рабочем месте. Не от чумы, что было бы понятным. А от удара, который настиг начальника стражи сразу после того, как он услышал последний указ, произнесенный глашатаем. Указ гласил, что Его Величество призывает подданых предьявить ему доказательства существования Бога.
Давшему такое доказательство обещалась всяческая милость.

 

*************

Жоспе, через несколько дней жизни у палача в доме полностью освоился. Палач, при всей своей нелюдимости оказался человеком, в бытовом смысле простым и неприхотливым. Его холостяцкий дом был наполнен самостоятельно сделаной мебелью и множеством рисунков углем, которые палач рисовал на закате.  Большей частью это были наблюдения из окна, с неприхотливым сюжетом. Вот стена дома напротив и около нее торговка зеленью. Идет с лукошом. Вот всадник на лошади на фоне той же стены. Вот дети - играющие у стены в притоп. Мальчик нашел только два рисунка, где не было фона из каменной кладки. На одной был изображен глашатай, а на другой - король. Оба были очень похожи. 
Мальчик первые дни слонялся по дому, потом попробовал поупражняться с одним из топоров, но получил по шее и перестал. И уж совсем было заскучав, Жоспе полез в подвал и обнаружил там живую голову.
В темном подвале  стоял стол. А на столе - голова. а вокруг нее - длинные волосы.  Голова открыла глаза и сказал  - Привет.
Еще через несколько дней Жоспе перестал пугаться.


-День, добрый, безногая голова - кричал он, спускаясь по лестнице.

-Здравствуй и тебе - безголовые ноги- отвечала голова.

В помещении зажигался  светильник еле-еле освещающий высокий, похожий на постамент стол, после чего Жоспе присаживался рядом и начинал беседу.
-Ты, конечно, не спал.

-Конечно - немедленно отвечал скрипучий, несильный голос, практически лишенный каких-либо интонаций.

-Конечно - мальчик передразнивает голову, пытаясь подделать произношение. При этом он выпрямлялся, закатывал глаза вверх, скрючивал руки и кривил лицо.

-А ты опять бегал ночью на кухню - воровать мясо из бульона для завтрашней похлебки?

-Ага - отвечал мальчик  и  расплывался в улыбке. - Откуда знаешь?
-Я все вижу - отвечала голова. -Даже через стены.
-Врешь. Ты слышал, как я топал по полу.
-Врешь? - вздыхала голова. - Какое неуважение к артефактам.
-К чему?
-К артефактам.
- А как ты узнал про мясо и похлебку?

-От тебя пахнет мясом и фасолью. И вообще ты отьелся.

-Ха - мальчик смеется. - Да, хорошо что не у всех людей такой нюх. - мальчик устроился поудобней и, засунув руку за пазуху, достал довольно приличный кусок мяса, завернутый в грубую ткань.

-Ща похаваем, голова, готовь брюхо...хочешь?
-Неа. Нет аппетита.
-У тебя никогда его нет.
- Да. Это правда.
- А что такое артефакт?
-Это я.
Жоспе покачал ногами и проглотил кусок...
-А как тебя зовут?
Голова засмеялась:
-Коля Гуреев - ответила она, отсмеявшись- Николай Александрович Гуреев.
Мальчик соскочил со стола на пол и походил туда-сюда по подвалу.
-Я иногда плачу.  - сказал мальчик.  Я скучаю по отцу.
Голова молчала и ворочала глазами.
-Почему? - мальчишка задал вопрос, смотря в тени подвала.
-Потому что ты его любишь.
Жоспе сел на пол и некоторое время просто сидел молча.