February 28th, 2008

sunset

копейка

Копейка всегда была невесома. Возьмешь в руки  - и не чувствуешь. Любую другую монету можно было ощущать. А эту – нет.

Ниже порога весовой чувствительности.

-Иди и положи обратно– сказала мама Дениса, когда он, обрадованный тем, что нашел на улице деньги решил отдать их маме.

Вообще-то мы вместе нашли. Но он первый подобрал. А раз первый подобрал – значит его.

Тон мамы был безапелляционный. У нее всегда был такой.

Денис, до того довольный тем, что первый успел, пошел и положил ее в лужу. Там, где и нашли. Мама ждала у подъезда.

Не оборачиваясь в нашу сторону, он вернулся к ней и они вдвоем скрылись за дверью пятиэтажки.

А я подобрал. И мне тоже дома досталось. Но не за копейку, а за мокрые ноги. Естественно, мы были мокрые – лужи ведь. Весенние глубокие лужи.

А у меня ангина чуть что. Красное горло и температура.

Что странно – никогда меня лично ангина никак не смущала. То есть чувствовал я себя прекрасно. Подумаешь - горло болит. Подумаешь - красное. Подумаешь температура.

Collapse )

Родители уходят на работу. Ты просыпаешься, смотришь в потолок. Потом на книги и берешь любую из них. Берешь и читаешь. Иногда смотришь на часы. В десять мама позвонит и скажет, что есть. Естественно борщ или гороховый суп и что-то еще. При ней нужно было идти на кухню, включать газ, оставленными спичками, потом идти и докладывать - газ включил. Поставил разогреваться.

Через пять минут мама перезванивала и нужно было идти на кухню, выключать газ и опять докладывать - газ выключен.

После чего можно было опять читать.

Борщ или суп, конечно, выливались в унитаз.

Телевизор смотреть было нельзя. Отец утром прятал предохранители. Это тоже было смешно.

Можно было достать из ящика старые, вкрутить проволоку и прекрасно смотреть сколько влезет.

В общем – ангина, это было хорошо. Хорошо было также и то, что моих родителей деньги не интересовали. Нашел копейку - какая разница? Иди. сиди в ванной с горчицей – парь ноги, а то опять заболеешь.

Раз их не интересовали – значит и меня тоже.

Проблема была только в одном, когда болеешь - не забыть вылить суп и не забыть вытащить предохранители.

Ни у Дениса, ни у меня, ни у Витьки уроки никогда не проверяли.

То есть не то, чтобы совсем никогда, раз в месяц – два это случалось, но всякий раз приходилось нас пороть. А каким родителям это понравится?

Никаким и не нравилось. Поэтому и не проверяли.

Реже всех – мои. Видимо потому, что меньше всех хотели ругать. По этой же причине никогда не ходили на родительские собрания. Первый раз – первого сентября. Второй раз –перед выпускным вечером.

Единственным из всего двора отличником был Леня.

И у Лени был пистолет.

Нет, пистолеты были у всех. Но у Лени был особенный пистолет. Блестящий, тяжелый, металлический. Немецкий. С белой пластиковой обоймой, куда вкручивалась лента пистонов.

Попасть в гости к Лене – было отдельным, почетным событием.

Дело в том, что у него единственного была бабушка.

Нет - бабушки, как и пистолеты, были у многих, но у Лени бабушка была особенная. Она во-первых жила вместе с ним. Во-вторых – она была почетным коммунистом. Настолько почетным, что пару раз в год за ней приезжали на Волге. И в третьих – ее очень странно звали - Мира Львовна.

Леня говорил, что Волга ее увозит в Кремль.

В такие дни Леня появлялся на балконе третьего этажа, и ждал когда Волга заедет во двор. Потом убегал внутрь докладывать, что машина у подъезда.

Бабушка ждала минут пятнадцать и потом спускалась.

В парадном черном платье, на котором висел орден Ленина, с синими накрашенными волосами, она, не обращая никакого внимания на столпившихся детей. ждала когда водитель откроет ей дверь и потом медленно садилась на заднее сиденье.

Водитель закрывал дверь и Волга, сделав круг, уезжала.

-А кто твоя бабушка? – всегда спрашивали мы.

-Это секрет – говорил серьезный мальчик Леня.

Я его секрет знал.

Я знал все его секреты. Их было три.

Во-первых. У Лени был еще дед. Ходить к нему в гости было строжайше запрещено.

Во-вторых, - его бабушка была сукой. Это мне сказал мой дядя.

В третьих – я знал, что ленина семья ждет, когда эта сука, наконец, умрет.

Леня, проводив бабушку. бежал к деду. Как только Волга уезжала со двора, он, избавившись от ее постоянной опеки, что было ног, бежал к деду.

Я бегал вместе с ним.

Наши семьи никогда не дружили. Но не дружили они не так, как остальные, а как-то подчеркнуто.

Все всегда здоровались. А наши – нет.

Никогда в жизни мои родственники не кивнули головой Мире Львовне. И она им. И вовсе не потому, что не были знакомы.

Как раз наоборот.

Я знал секреты Лени. А он – мои.

Ему было запрещено ходить ко мне в гости. Бабушкой. Он и не был ни разу.

Мне ничего не запрещали, но в гости к нему я попал только один раз.

И сразу украл обойму от пистолета.

Не особенно и хотелось, но Мира Львовна еще в прихожей прочитала лекцию о том, что не всякий мальчик может ходить к ним в гости. А только приличный. Она сама дала мне в руки пистолет и сказала, что пистолет является проверкой.

Многие мальчики – говорила она, хотят его украсть, либо выменять. И с такими Лене дружить запрещено.

Пистолет я менять не стал, воровать тоже. Я украл белую пластиковую обойму. Зачем - не знаю.

Непреодолимое желание что-то украсть возникло у меня от ее слов.

Просто непреодолимое. Как только бабушка ушла, на глазах у Лени я вытащил обойму и засунул ее себе в карман.

Тем же вечером отец зашел ко мне в комнату и спросил где обойма от лениного пистолета. Я сказал, что в кармане.

Отец ничего больше не спрашивал. Забрал и ушел.

Все.

Мне почему-то не было стыдно и я, не дожидаясь его прихода, заснул.

Леня был круглым отличником. Куда ему было деваться? В школу Мира Львовна его провожала. Из школы - встречала.

Он был самым несчастным мальчиком во дворе.

А у его деда жили канарейки.

Желтые.

Убегая к нему, Леня становился другим. Он смеялся. В общем, он был неплохим. Обычным мальчиком. Обычный мальчик, который не мог общаться с дедом.

Дед отсидел лет 20.

-Будут просить в долг - говорил дед – не давайте.

Плакать будут - плачьте вместе. Но не давайте. Ни копейки!

Желтые канарейки пели.

Дед был смешным. Можно было все время смеяться. Все, что он делал - было смешным.

Он ругался, как мой дядя. И голос его был хриплым и борода торчком.

Маленький. И очень говорливый. Все время что-то говорил.

-Запомнили? - спрашивал он.

-Да! – орали мы.

-Повторите – щипал он нас.

-Плакать, но в долг не давать!

-Точно. Пейте чай.

Дедушка - спрашивал Леня. -А канарейки откуда?

Дед брал атлас и рассказывал, что есть такие Канарские острова, где живут канарейки. И там их – как воробьев у нас на станции. Воробьев вообще там нет - одни канарейки.

И есть там еще черепаховый суп – сказочной вкусноты. И креолки.

-Ух - говорил он. - Креолки. Такие ебливые, как не снилось вам.

Мы смеялись.

Это слово я знал. Дядя рассказывал про ебибтянок. В самых лучших выражениях. Дядя был резидентом в Египте. Как раз, когда кого-то там убили. И бабку знал ленину. Она нелегалом была во вторую мировую. В Белоруссии.

И деда лениного знал.

Дед тоже там был.

Мне с дядей общаться запрещали. Очень матом ругался. Через слово.

-Сука, - говорил дядя, тоже очень пожилой человек,  про ленину бабушку - Каких свет не видывал. Сука и блядь.

Сука Мира Львовна говорила на всех языках Европы. Бедный Леня учил английский, французский, немецкий, латынь и света не видел вовсе.

Не то, что мы. Весенние лужи были наши. И оценки были нам не важны.

А потом Мира Львовна умерла.

Во двор пришел военный оркестр. Весь двор был в елочных ветках. Провожали ее и мои родственники, в полном составе, и даже дядя.

-Сука, каких не было – говорил дядя.

- Воевал человек - говорил мой отец.

-Несчастная – плакала жена дяди.

-Дура - говорил мой дядя.

Дед Лени плакал. То есть он не плакал. Он просто стоял, а слезы сами лились по его, в морщинках, лицу.

Он подошел к гробу, постоял, дотронулся до ее щеки, погладил по волосам, наклонился и поцеловал.

Это было странно. Леня рассказывал, что похоронили их рядом.

Дед его умер в тот же год. Я как раз лежал дома и болел ангиной и его похороны не видел.

Что стало с канарейками – тоже не знаю. Зато знаю, чем он жил последние годы.

У него дома стоял стоял странный станок. Дед делал пластмассовые украшения. Для женщин. Женщины - как вороны, говорил он. Летят на блестящее.

И смеялся. И всегда давал Лене деньги. Бумажные.

-Спрячь, говорил он. - Пригодится. И никому не показывай.

Сложно сказать, сколько лет нам было. Не помню.

Помню, что однажды Леня, которого уже никто не контролировал пришел к котельной, где мы постоянно собирались и показал член.

Он был забинтован.

-Я взрослый – сказал он. – А вы нет.

-Это почему, - спросили мы.

-Мне обрезали крайнюю плоть.

Ответить было нечего. Я, помню, спросил у папы вечером, когда я стану взрослым. Папа смеялся. Смеялся так, как смеялся редко. Просто ржал.

На следующий день Денис побил Леню. Разбил ему нос, так что шла кровь.

Леня драться совсем не умел и трусил.

Они всей семьей скоро уехали. В Израиль.

Леня плакал. Как бабушка умерла, он часто плакал.

Я помню его фамилию. Дениса и Витьки не помню – а его помню. Кундель.

Леня Кундель. Круглый отличник.

Что странно - вся его семья носила другую. А он - деда.

Копейка - говорил его дед - рубь бережет. И смеялся.

Он продавал канареек на рынке по субботам и воскресеньям. И канареек и корм для них. Мой дядя, у которого не было детей и соответственно внуков, брал меня на рынок покупать корм для рыб. И всегда с ним выпивал, пользуясь возможностью поговорить на  английском. Дед Лени, веселом выпивая отвлекался на продажи и всегда приговаривал- Копейка рубль бережет.

-И ни хуя больше. - добавлял мой матершинник дядя, - спекулянт! Вот, познакомься - рассказывал.- При немцах сидел,  при Сталине сидел, при Хрущеве сидел и ведь при всех - за махинации. Даже у  немцев! Даже немцы посадили его не как ...француза, а как  жулика, понимаешь? И при Брежневе хочет сесть...  Вот ОБХСС думает, что старый хрыч канарейками торгует, а это у него прикрытие - понижал дядька голос ведя меня с рынка и по-дороге научая жизни. - На самом деле он бижутерию толкает из-под полы крупными партиями.

-Зачем? - спрашивал я.

-Больной -  отвечал  дядя и  хохотал.  -Деньги любит.

Как это можно было любить деньги я - не понимал. Что такое "прикрытие" - понимал. Прикрытие - это мотыль, который мы покупаем для рыб каждую субботу на рынке.

Жалкие гуппи дяди и пара меченосцев, прекрасно  обошлись бы и сухим кормом, но дядя любил зайти за прилавок, сесть на ящик около стены и выпить с приятелем горячего красного вина из термоса...

А "Бижутерия", "спекулянт" и "любить деньги" - нет. "Любил выпить" -понятно. А "Любил деньги" -нет.

Их же нельзя чувствовать иначе как вес на ладони, да и то, - если набрать горсть. А копейка -так вообще невесома.  Чего там любить?


А черепаховый суп – дерьмо, кстати, могу я вам сказать. Пробовал. И Канарские острова – тоже, кому интересно. Скучно и никаких канареек. Может и есть, конечно, но совсем как наши воробьи на станции. Такие же невзрачные.

И у креолок тоже не поперек. А остальное - как повезет.