morfing (morfing) wrote,
morfing
morfing

Categories:

про набожных еврее, бандеровцев и антисемитизм в ГУЛАГе/ Прекрасный эпизод., имхо.

Источник тот же. Даниил Аль.

...В конце 1952 года на наш лагпункт прибыл с очередным этапом инженер из Львова — Песчинский, человек для того времени весьма странный. С одной стороны — хорошо образованный интеллигент, но вместе с тем фанатично набожный еврей. До того мне таких людей встречать не доводилось. Всегда бывало одно из двух — либо интеллигент, либо религиозный фанатик, ревностный исполнитель всех полагающихся по его вере молитвенных обрядов.
Как и многих других оказавшихся в лагере интеллигентов, либо пожилых, либо молодых, но не шибко физически крепких, седобородого Песчинского назначили учетчиком. В бригаду грузчиков.
Учетчики в каждой трудовой бригаде должны были на специальной фанерной дощечке записывать химическим карандашом бригадную выработку: либо количество спиленных на лесоповальной делянке деревьев, либо количество досок данной сортности, напиленных на лесозаводе, либо килограммы и центнеры огурцов, картофеля и других плодов урожая лагерного сельхоза.
Работа учетчика была весьма ответственной. От его точности зависел не только размер хозрасчетной суммы, заработанной каждым работягой бригады, но и отчетность лагерного начальства, получавшего в зависимости от количества поваленных, напиленных и отгруженных на железнодорожные платформы “кубиков”, то есть кубометров леса, свою “прогрессивку”, свои премии, а то и правительственные награды.
Оказавшись в одной из бригад грузчиков, Песчинский был поселен в 23-м бараке, где жили грузчики из всех бригад нашего 2-го лагпункта. В этом бараке на двухэтажных нарах размещалось более ста заключенных. Барак этот был одним из самых шумных и беспокойных. В бригадах грузчиков собирался обычно народ буйных нравов.
После возвращения бригад с работы и после ужина в бараке воцарялись шум и гвалт.
Посреди барака едва ли не во всю его длину тянулся стол шириной в четыре доски, вдоль которого на скамьях рассаживался резаться в домино добрый десяток доминошных кучек. Стук костяшек, крик, мат… Столбы табачного дыма… То тут, то там возникают перебранки, переходящие в кулачные стычки…
Учетчик Песчинский отходил в пустой угол позади стола. Он облачался в еврейские молитвенные причиндалы, присланные ему родственниками из Львова, — надевал какую-то полосатую накидку, обкручивал запястья тонкими черными ремешками, надевал круглую черную шапчонку. Становился на колени и начинал бормотать молитву, не обращая внимания на царившие в браке гвалт и грохот.
Нетрудно представить себе, как реагировало поначалу на эту картину население барака. Смех, издевательские выкрики… Да и как могло быть иначе. Потеха, да и только!..
Я, однако, не случайно употребил здесь слово “поначалу”. Постепенно ситуация изменялась. Когда Песчинский начинал молиться, в бараке становилось тише. Костяшки клали на стол без громкого стука, говорили вполголоса. А если в это время с улицы в дверь барака вбегал какой-либо шумный гость, его успокаивали: “Тихо, тихо. Наш жид молится!”
Однажды зимой возвратившаяся с лесозавода бригада грузчиков принесла с собой бракованные по размерам доски. Этот брак разрешали уносить на лагпункт для отопления. Бригадиры взяли у лагерного прораба топор и пилу. Вскоре в углу барака был отгорожен досками небольшой отсек. На торце его, обращенном к столу, большими буквами зеленой масляной краской было сделана надпись: “Синагога”.
— Это тебе, Песчинский, — сказал бригадир. — Мужик ты хороший, тихий. Люди решили синагогу тебе сколотить. Молись себе здесь, сколько душе угодно.
— Хоть от пуза! — добавил кто-то из собиравших обрезки досок и инструментов…
Так бы оно шло и дальше. Но вдруг начальству понадобился “ответственный” работник на должность начальника “китайской кухни”. Слово “начальник” носило шуточный характер, поскольку начальствовать на так называемой “китайской кухне” было абсолютно не над кем.
Читателю, незнакомому с лагерным бытом, надо объяснить, чту это было за заведение — “китайская кухня”. На лагпунктах ГУЛАГа заключенным разрешалось ставить небольшой деревянный домик, в котором не было ничего, кроме плиты и топчана для “начальника”, то есть для дневального. Он должен был топить плиту и держать ее горячей от ужина до отбоя. Существовала эта “китайская кухня” для того, чтобы заключенный, если разживется чем-либо съестным, например, яйцом или куском сала, присланными в посылке, или крупой, лапшой или чем-либо еще из того, что можно купить в лагерном ларьке, мог что-то для себя сварить или разогреть. В том числе оставленный для него в столовой обед или ужин, к которому не смог прийти, задержавшись на работе. В обязанности “начальника китайской кухни” входило также постоянно держать на плите для своих посетителей горячий чайник.
Когда появилось само это название “китайская кухня” — может быть, еще на царской каторге, а может быть, уже в ГУЛАГе, — мне узнать так и не удалось…
Песчинский оказался “начальником китайской кухни” зимой 1952 года. Он исправно выполнял свои обязанности. Из трубы над его домиком в положенные часы поднимался дым. После отбоя, погасив свою плиту, Песчинский ложился на стоявший напротив нее топчан, недолго читал при свете свисавшей с дощатого потолка лампочки и засыпал.
Так и жил бы он спокойно на своей непыльной работе. Но вдруг нежданно-негаданно произошли события, отразившие по своей сути весьма серьезные политические и, можно сказать, геополитические явления, выходящие по своим масштабам и значению далеко за стены крохотной китайской кухни Песчинского.
Здесь необходимо сообщить читателю, что в то время, о котором идет речь, на наш 2-й лагпункт перевели из различных других лагпунктов Каргопольлага несколько десятков бандеровцев. Большинство из них имели двадцатипятилетние сроки. Были среди них и совершенно невиновные люди, ставшие жертвой сознательных провокаций некоторых излишне ретивых опергрупп МГБ и НКВД, уничтожавших бандеровские и оуновские1 отряды, орудовавшие в Западной Украине.
Бывало так. В избу крестьянина западноукраинской деревни заходила небольшая группа вооруженных “лесных братьев” — бандеровцев. Они требовали у хозяина еды для себя и продовольственного запаса для своего отряда… Хозяин — добровольно или из страха — кормил и снабжал незваных гостей. Те благодарили и уходили. Нередко при этом оставляли хозяину на сохранение несколько автоматов, патронных лент, а то и противопехотных или даже противотанковых мин… На другой день эта же группа, но уже в своем подлинном виде — в форме сотрудников НКВД — приходила в ту же избу. Хозяина и всю семью, как правило вместе с детьми, арестовывали за содействие бандеровской банде. Вся семья оказывалась в ГУЛАГе. Взрослые — в зонах, дети — в гулаговских спецприютах.
Но в своем большинстве прибывшие на наш лагпункт бандеровцы были настоящими “лесными братьями”, на совести которых были и зверские убийства советских работников, энкавэдэшников и своих же украинских крестьян, посмевших вступить в колхоз или отказавших бандеровцам в помощи. Нередко бандеровцы сжигали целые деревни. С советскими работниками или с попавшими к ним в руки офицерами Советской Армии они обращались с особой, демонстративной жестокостью. Вплоть до такой: к стволу дерева вблизи дороги приколачивали гвоздем отрезанный член убитого врага и делали под ним надпись: “Мясозаготовки”.
С прибытием бандеровцев обстановка на нашем лагпункте резко ухудшилась. Им удалось поселиться всем вместе в одном бараке. Они тотчас сплотились в хорошо организованную банду, быстро установившую на лагпункте свой “режим”. По лагпункту начал прогуливаться главарь бандеровцев. Он открыто держал два ножа за поясом и два ножа в голенищах сапог. Ходил он всегда в сопровождении четырех телохранителей, вооруженных таким же образом.
Надзиратели иногда отбирали недозволенное холодное оружие — ножи. Но вскоре у главаря и его охраны появлялись новые. Их запросто изготовляли в ремонтно-механических мастерских на лесозаводе и так или иначе проносили в зону.
Начались расправы с неугодными — избиения и убийства. Убивали, как правило, способом, исключавшим обвинение в убийстве. Делалось это так: бандеровцы врывались ночью в барак и выволакивали из него свою заранее намеченную жертву. Затем обреченного хватали за руки и за ноги, раскачивали и с размаху “сажали” несколько раз на землю. После этого “посаженного” отволакивали обратно в барак и кидали на его место на нарах. Наутро человек с отбитыми почками и другими органами умирал — либо в своем бараке, либо через день-два в госпитале, где спасти его жизнь не удавалось…
Надо ли говорить, что отношение к евреям у бандеровцев было, мягко говоря, неприветливое. Следует заметить, что антисемитизма в те годы в лагерях практически не было. Слово “жид” можно изредка услышать, но оно, как правило, было лишено какого-либо оскорбительного оттенка. Среди уголовников бывало в ходу другое обращение ко всем лицам “нетитульной” нации: “Эй ты, нерусский!” Но и оно, по искреннему убеждению произносивших его, не содержало ничего оскорбительного.
В устах бандеровцев слово “жид” звучало в его ругательно-оскорбительном значении.
14 января 1953 года по радио и в центральных газетах было опубликовано сообщение Генеральной прокуратуры СССР о деле врачей, в основном евреев, уморивших своими медицинскими способами ряд деятелей партии и правительства, а также планировавших осуществить еще целый ряд убийств выдающихся руководителей. В лагере тотчас родился слух о том, что бандеровцы восприняли это сообщение как прямой призыв или, по крайней мере, разрешение резать евреев и что сегодня ночью они такую акцию совершат.
Об этом заговорили в лагерной бане, в хлеборезке, в столовой во время ужина, на прогулках по зоне. Обнаружилось, что, кроме Песчинского, среди евреев на нашей лагерной зоне есть еще трое верующих иудеев. Вечером, после десяти часов, они пришли к Песчинскому, чтобы вместе молиться и вместе умереть… Время шло томительно долго. Когда молитвенное бормотание сменилось молчанием, был отчетливо слышен тихий, мерный стук ходиков, висевших над топчаном Песчинского… Но вот их стрелки приблизились к двенадцати. В соответствии с распространившимся слухом именно в полночь бандеровцы должны были начать свою акцию.
Часы показали двенадцать. В напряженной тишине прошло еще несколько минут. И вдруг дощатая дверь китайской кухни с шумом распахнулась от сильного удара ногой, и в клубах морозного пара в помещение вошел главарь бандеровцев. Позади него встали его телохранители-ноженосцы.
Песчинский и его сотоварищи, оцепенев от страха, молча прижались друг к другу. Главарь, оставшийся стоять возле раскрытой двери, после недолгой паузы произнес:
— Граждане евреи! Среди вас тут разнесся слух, будто бандеровцы собираются из-за сегодняшнего сообщения вас резать. Так вот. Если бы сообщение, что евреи готовились отравить советских вождей, а кое-кого уже и прикончили, было правдой, то с этого дня началась бы вечная дружба между еврейским и украинским народами. Но так как евреи на это не способны и все это — очередная липа МГБ, все остается по-прежнему.
С этими словами он повернулся и в сопровождении своих молодцов вышел вон.

В воспоминания Фрида ( вместе с Думским - сценарист "Служили два товарища" и многих других), есть такая фраза - "Восемь лет отсидела, а ничего смешного рассказать не может."

Я уже три месяца без перерыва читаю тексты про Гулаг и - вот - самая смешная сцена, из всего прочитанного и связанного с театром. ( я смеялся до слез):

В 1952 году появился на нашем лагпункте новый начальник КВЧ — лейтенант Зайцев, изгнанный из Ленинградского управления МГБ за пьянство.
Это был человек еще молодой, лет двадцати шести, щуплый и добродушный. Заключенным он весьма понравился. Лейтенант Зайцев приходил по утрам в зону уже пьяным, никогда ни к кому не придирался, приветливо здоровался с каждым встречным и тихо отсиживал пару часов в помещении КВЧ. Иногда он возвращался в зону в состоянии уже полного опьянения. Бывали случаи, когда он валялся в зоне возле дороги в полной форме, на потеху заключенным. Но чаще он засыпал на деревянном диване у себя в культурно-воспитательной части. Надо заметить, что пьяницы среди начальства встречались нередко. Но такого, как лейтенант Зайцев, еще не бывало.
Довольно скоро он установил определенное “культурное общение” с заключенными — на их деньги закупал и приносил в зону водку и, само собой, участвовал в ее распитии.
Над лейтенантом Зайцевым стали сгущаться тучи начальственного гнева. Ему искали замену. Но пока ее не было, он продолжал “работать” в прежнем духе.
В числе его обязанностей были такие, обойти которые было невозможно.
Накануне празднования 7 ноября на наш лагпункт приехала общелагерная культбригада. На этот раз в ее программе была оперетта “Свадьба в Малиновке”.
Зал, как всегда в таких случаях, забит, точно этапный вагон: сидят друг на друге, сидят вплотную перед сценой… Только в двух первых рядах нормально сидят начальники, их жены и взрослые дети… Начальство здесь — значит, скоро начало.
Это чувствуется и по другим признакам. Все больше уплотняется воздух. Со сцены из-за бархатного занавеса слышатся все более нервные удары молотков установщиков декораций. Перед сценой сидит оркестр, пиликают настраивающиеся скрипки… Совсем как в Большом театре. Кстати, первую скрипку играет скрипач Большого театра Беня Шклярский. На контрабасе — Ефимов, в будущем он был в составе Государственного оркестра СССР под руководством Кирилла Кондрашина.
Раздаются нетерпеливые хлопки. Зрители знают, что перед опереттой, ради которой они пришли, им придется выслушать доклад начальника КВЧ о международном положении. То и дело раздаются возгласы:
— Давай начинай, начальничек!
— Толкай доклад быстрей!..
— Доклад! Доклад давай!!
Наконец бархат закачался, стало тихо, и перед рампой появился лейтенант Зайцев. Зал зааплодировал. Трудно сказать, чего больше было в этих аплодисментах — насмешки ли, как над клоуном, или, напротив, выражения симпатии к хорошему начальнику, или, наконец, просто привычки, привезенной с воли, — встречать докладчиков аплодисментами…
Лейтенант Зайцев молча покачивался на фоне занавеса. Сапоги его, освещенные рампой, сверкали. Аплодисменты нарастали, становясь бурными и продолжительными.
— Товарищи! — торжественно произнес лейтенант Зайцев. Непривычное обращение вызвало новый взрыв аплодисментов.
— Мы живем в окружении международного положения… — продолжал докладчик. (Снова бурные, продолжительные аплодисменты.)
— …А поскольку мы живем в окружении…
— В оцеплении! — несется из зала.
— В оцеплении, — соглашается оратор. (Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в долгую овацию.)
— Они, гады, нас не уважают! — Докладчик угрожающе помахал рукой. Он, надо полагать, имел в виду западных и прочих империалистов, но показывал явно в сторону сидевших в первом ряду начальников. — Но мы все добьемся освобождения! — воскликнул оратор.
— Добьемся! Добьемся! — понеслось из зала.
Доклад становился все интереснее. К сожалению, он оборвался самым неожиданным образом.
Пережив овацию, Зайцев открыл рот… Но вместо членораздельной речи послышался характерный звук, докладчик странно перегнулся над рампой, и струя рвоты хлынула на оркестрантов и на зрителей, сидевших на полу перед оркестром…
Тут сотворилось нечто неописуемое. Поэтому взамен описания придется ограничиться лишь перечнем основных звуков и “кадров” этой картины.
Рев, свист, хохот всего зала как общий фон.
Нестройный хор начальственных кликов.
Грохот опрокинутых скамеек и стульев.
Звон разбитого стекла.
Крики и возня на сцене…
Пострадавшие вскочили с пола, как ошпаренные. Вскакивая, они опрокинули пюпитры с нотами. На этой почве взметнулась пара блиц-драк с музыкантами. С криками: “Бей его!.. Бей гада!” — пострадавшие ринулись на сцену, за занавес, куда сразу же скрылся докладчик. Из-за занавеса раздались крики, громыхнула упавшая декорация. Возня переместилась к самому занавесу. К всеобщему удовольствию, занавес оборвался и упал.
По сцене, щедро поливая березки и хатки декоративной Малиновки, метался лейтенант Зайцев. За ним, настигая его то пинком ноги, то ударом кулака, носились “оборванные”, то есть облитые рвотой зрители. При этом никто из них не пытался схватить и остановить Зайцева, так как важнее всего для них было продлить “спектакль” на радость неистовствующему залу. Тут же бегали два надзирателя, старавшиеся схватить заключенных, осмелившихся поднять руку на начальника.
Наконец на сцену выбежали два инструктора политотдела и оперуполномоченный. Они пытались схватить Зайцева. Но так как они не хотели при этом запачкаться, у них ничего не получалось…
Зал ревел, стонал, топал, хлопал, свистел… На сцене истошно вопили актеры культбригады. Они в конце концов и решили исход происшествия. Премьер нашей лагерной сцены — будущий директор “Ленфильма” Илья Киселев — накинул на лейтенанта Зайцева плотный тюлевый задник, в котором тот запутался. Тогда начальники и надзиратели унесли его со сцены через выход во двор.
На авансцену вышел начальник политотдела и объявил:
— Международное положение отменяется!..
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Как Зеленский будет есть галстук?

    Глядя на то, как обделались США, долго ли, коротко, хозлы таке ж, по вечной своей привычке, начнут расползаться по норам, прятать в огороде кулеметы…

  • Не видать Донбасса укропатам

    Одесса, кстати, тоже русский город. Байден об этом отлично информирован теперь. Ему подробно объяснили в каком мире живет. Оттого и звонил, как…

  • Хозлам все меньше хочется на пулемёты

    Понимают, что донецкие порвут их как тузик грелку. И мы добавим. И конец каганату. Но США очень просят! А то вся гидность испортится. Тем же,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments

Recent Posts from This Journal

  • Как Зеленский будет есть галстук?

    Глядя на то, как обделались США, долго ли, коротко, хозлы таке ж, по вечной своей привычке, начнут расползаться по норам, прятать в огороде кулеметы…

  • Не видать Донбасса укропатам

    Одесса, кстати, тоже русский город. Байден об этом отлично информирован теперь. Ему подробно объяснили в каком мире живет. Оттого и звонил, как…

  • Хозлам все меньше хочется на пулемёты

    Понимают, что донецкие порвут их как тузик грелку. И мы добавим. И конец каганату. Но США очень просят! А то вся гидность испортится. Тем же,…