morfing (morfing) wrote,
morfing
morfing

ссср был


Я много чего знаю о счастье Бо. В творческих ВУЗах очень странный учебный процесс. Сильно отличается от моих четырех предыдущих. Не поверишь -последнее время, выполняя задание моего Мастера я спрашиваю у всех подряд - был ли ты счастлив и когда. И записываю. В книжечку. Теперь я всегда ношу ее с собой. Вот, например, наша знакомая, ты поймешь по контексту кто это, рассказывала, что она была счастлива раз в жизни, но зато в течении месяца. Я постарался записать это так, как помнил. Мы сидели в кафе, а за окном ничего не делал пожилой мужчина.
-Значит, все-таки разводишься?
-Да.
-Можно вопрос один, личный?
-Ну, валяй. Только осторожней.
-Ты была счастлива хоть какое-то время за эти десять лет?
Она ненадолго задумывается, мешает ложкой сахар в кофе, смотрит в окно.
-Да, месяц.
-Медовый?
-Тетя Лиля работала директором пионерского лагеря, а я в военно - политической академии секретарем, когда мой муж Кирилл ушел в армию служить срочную.
И вот отпуск. Что мне делать? Правильно, еду к тете на Азовское море. В течении месяца ничего не делаю, просто валяюсь на совершенно пустом  пляже целыми днями. Одна.  Единственной моей обязанностью было разливать детям кефир. Всей работы на полтора часа. Никаких мелких романов, никаких знакомых, целый день на одиноком пляже, где никто не бывает. Я даже бросила курить.
В восемнадцать лет!
Закончился месяц, меня посадили в машину и отвезли на вокзал... Взяла сумку, вышла на перрон, посмотрела на толпу бегущих, чумазых и чистых, белых и черных, молодых и старых и еще бог знает каких людей и разревелась. Стояла и ревела одна на перроне, тихонько подвывая, отвернувшись от всех, чтобы никто не заметил. Поняла, что была счастлива последний месяц. Представила, что через день - два, ничто не будет стоять между мной и этой толпой. Ты понимаешь, о чем я говорю? Да? Буду куда-то спешить, что-то говорить, с кем-то встречаться. А назад нельзя. Невозможно. Пляжа не будет...



Казалось, так будет длиться вечность. Они все бежали и бежали. Начав после обычного, не предвещавшего неожиданностей, подьема, они выбежали на зарядку и нарезали обычную трешку вокруг плаца. Потом, продолжая бежать за сержантом Котиковым, почему-то выбежали за ворота и теперь, почти в полдень, они все еще бежали ТУДА… Совсем не в сторону уже ставшей родной казармы, не в сторону умывальников, пусть с только с холодной, но это ерунда, водой, совсем не в сторону "с-права-по-одному-в-столовую-шагом-марш", совсем не в сторону учебного корпуса, где до одури в ушах только …"жди-те-егооооо….жди-те-егооооо….жди-те…егооооо…рааа-зде-ли-ти-кааааа…". Армейское коварство очередной раз явленое, просто поражало. Это каким тонким психологом надо было быть, чтобы не сразу, прямо от казармы выбежать за ворота. Нет, с нечеловеческой хитростью и издевкой, а одновременно - с хорошим чувством юмора было расчитано действие. Философ испытывал страх, смешанный с уважением, глядя на ритмично двигающуюся спину бегущего впереди сержанта.
-Неужели он сам это придумал? Рассчитал, и так тонко? И как вообще за этой внешностью чемпиона Москвы по боксу- которым их сержант был на гражданке, могла скрываться такая тонко чувствующая человека натура. Он чувстовал себя растерянным и испуганным. Да что он. Емеля, бегущий в одной паре с ним, имел на морде такое дебильное выражение, что Философу стало легче. И с этой легкостью, где-то, как в темном чулане тонкий лучик света, появился совсем было забытый и такой гражданский червячок самокопания и самоанализа. Он вгляделся в себя. В свои эмоции и мысли.
-Что не так? Почему? - думал Философ, удерживая дистанцию на длинном подьеме. Начавшаяся было цепочка рассуждений неожиданно оборвалась.
-Как же давно я думал… Как давно я просто думал… Неторопливо, внимательно, следуя от одного рассуждения к другому, получая наслаждение от получавшихся формулировок, кратких и красивых, безупречных по построению четких мыслей.
Это внезапное открытие поразило его. Он конечно, не споткнулся, не сбавил темп. Но у него словно открылись глаза. Он осмотрелся.
Справа громко дышал Емеля, чуть сзади, с издевательской улыбкой на тонких губах, ровно, как метроном, легко касался земли Боцман, от которого просто веяло хищной кошкой, воспринимавшей спину сержанта как преследуемую цель, мишень и жертву.
-Автоматизм… Роботизация. Рефлексы… - Вертелось в голове. Нас отучают думать. Зачем? Почему? Насколько сознательно это делается? Какая голова додумалась до этого? Есть ли в этом система? Логическая? Которую можно рассмотреть, прочитать, понять. Он интуитивно чувствовал что стоит совсем близко от какого-то сильного и необычного открытия. Еще пару минут, несколько десятков метров этого изнуряющего подьема и нужные слова придут.
-Рота, стой! ..лять, …мать, на…, японский городовой! Хамдаев, что у тебя?
Хамдаев валялся на спине, держась рукой за сердце.
-Мнэ плохо, таварищ сержант.
-Плохо тибе?- шипя как змея негромко переспросил Котиков, останавливаясь над Хамдаев и внимательно вглядываясь в лицо лежащего.
-Сэредце. Болит. Ох.
Котиков сощурил, как на ринге, свои большие, выразительные как у девушки- метиски глаза, медленно поднял голову и осмотрел роту.
Рота!- рявкнул он. 120 переводящих дыхание человек вздрогнули.
Стало тихо.
Сесть! Руки за голову!
Рота села.
Гусиным шагом, вперед, марш!
Небыстрый шаркающий звук 240 подошв.
Это не могло быть правдой. В происходившее не верилось. После такой дистанции идти гусиным шагом было практически невозможно. Но еще более невозможно было потом встать и бежать снова. Это знали все.
-Не полегчало? - Котиков ласково спросил у Хамдаева.
Хамдаев молчал.
-Что он делает? Он же помрет… - Философ ужасался жестокости сержанта. Он верил что Руслану плохо. Всем было известно, что все кавказцы никудышные бегуны. Бегать они не умеют и не любят, и вообще никудышные стайеры. Окружающие его солдаты молча шаркали подошвами по асфальту.
Мимо медленно проехал замызганный автобус с колхозницами. У худосочного, как скелет Шостаковича, по краям зрения возникли красные круги. Середина еще оставалась более менее четкой - давно положенный асфальт с тысячами выступающих маленьких камешков, а края все больше и больше заплывали красным. Он не сразу заметил что идущий перед ним Протестант, упал на колени и никак не может встать обратно. Шостакович увидел гвозди на подошвах его ботинок. И из-за неспособности воспринимать действительность, никак не отреагировал ни на это, ни на то, что натолкнувшись на Протестанта упал сам. И стал также неестественно барахтаться, пытаясь вывернуть ноги обратно. Очень скоро вокруг него оказался завал, молча ворочающихся, как мешки, людей. Среди всей этой массой только мухач борец- классик Соболь, все еще продолжал стоять держа руки за головой на корточках, страшно матерился, и пытался как-то подбодрить остальных.
-Ну, народ, ёп, выб себя видели. Стадо уебков каких-то. Как мешки с дерьмом. Как стадо пьяных в гавно баранов. Как мультики, в натуре. Шняги, давайте дальше, ему же только этого и надо. Падле этой.
Сержанту было хорошо слышно то, что говорил Соболь. На фоне сопения, шарканья и барахтанья остальных, природно резкий голос Соболя выделялся.
Он отвел свой прищуренный взгляд от толпы и перевел его на Хамдаева.
-Ну что, не полегчало?
Еще десять секунд назад еле живой Хамдаев, молча лежал на спине, с ужасом глядя в страшное лицо Котикова.
-Убьет, - подумал Хамдаев, молча встал, быстро прошел к своему отделению, сложил руки за головой и сел посередине барахтающейся толпы. Он был потрясен. Он был не очень образованным Дагестанским хлопцем. Из простого и понятного мира. Ему надоело бежать. Немного закосить было по его понятиям простым и понятным выходом. Почему он должен бежать? Пускай остальные бегут. Он собирался косить до конца. Но в какой-то момент, ему показалось что он услышал отчетливо сказанное Котиковым: " Сдохнете. У меня тут. Все… ". Нет, его потрясло даже не это. Его потрясло то, что в этот момент от отчетливо видел губы сержанта. Они не разжимались. Никто ничего не говорил. И вместе с тем сказано было настолько громко, что отрубило на время способность слышать вообще. Как после подрыва взрывпакета, случившегося прям под ногами у Хамдаева две недели назад на стрелковом полигоне, когда он, от грохота имитации боя, потеряв заданное направление движения, отклонился в сторону. Хамдаев испугался. Он услышал мысль человека! Его пробила волна ужаса и захотелось оказаться ничтожным, невидным, пылью. Обычным солдатиком. Одним из 120. Только бы на его не смотрели так. Только бы не оглушали такими мыслями…
-Рота! Встать!
Как ни странно, все встали. С усилием травинки, пробивающей асфальт.
-Рота! Бегом! Марш!
Это казалось невозможным. Но кто-то сделал первое движение. Может просто шевельнулся. И рота побежала. Плохо. Спотыкаясь. Помогая друг другу. Но побежала.
Оказалось, они не добежали трехста метров. По ту сторона подьма, на другой стороне холма, их ждал родной майор Скорик, какие-то пять незнакомых офицеров в маскхалатах, примерно столько же прапорщиков. И несколько уже установленных в рабочий режим радиостанций средней дальности Р-161А2-М. Это все называлось "учебный полигон". Был солнечный день и повар- культурист, черпаком на длинной ручке размешивал что-то в полевой кухне.
 
***


Этих шести писем хватило, чтобы сдать сессию. У меня есть еще несколько рассказов про армию, но они уже про другую часть и совсем другую службу. Интересно, что не напиши я их тогда в 98 году, я бы сейчас и половины бы не вспомнил и совсем по-другому бы рассказывал. Абберация удаления. И самому было забавно почитать. Я пошел в армию, чтобы потом поступать в высшую школу КГБ. Все мои предки по мужской линии служили с начала 19 века. В советское время часть - в ГРУ, часть в КГБ и опять же в армии. Сейчас бы сказали, что я был коммунистическим идиотом. Да. Так и было. В ночь с 19 на 20 августа 91 года, в мой день рождения я понял, что буду гражданским. Первым за шесть поколений. Понял в ту секунду, как один нынешний замминистра оттащил меня от... Я хотел застрелить генерала, которого охранял. Генерал говорил по ЗАСу с Варенниковым и просил его отдать приказ. А все мои предки говорили, что с собственным народом воевать нельзя. Значение этой фразы до августа 91 года было мне не понятно. И вдруг пришлось задуматься, чтобы попытаться понять. Это бессмысленная фраза оказалась важной и нужной.
Теперь вот наоборот. Значение фразы вроде понятно и почему они это говорили тоже. А вот кто такой "мой народ" - нет. Украинцы это "мой народ"? А казахи? А чеченцы? А грузины? Воинственные предки считали - что мой.
Все наоборот теперь еще больше. Теперь я иногда думаю, что простая фраза воинственных предков означала что-то другое, и прав был мой генерал, а не я. И что поэтому приказ стоит в армии выше любого обсуждения и мнения, чтобы не думали, а делали. В любом случае служить не стало кому.
Появилось многое, против чего можно воевать, но в одну секунду исчезло - за что.
За веру? - я атеист.
За народ? - какой?
За Родину? - моя родина СССР - ее нет.
За царя? - не так воспитан.
За белую расу? - я интернационалист.
Исчезло и так и не появилось.
Tags: письма другу Бо, рассказ
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments